September 7th, 2013

В Сирии Обама работает на Россию. Экспорт развития против экспорта «Томагавков» - повестка России

Оригинал взят у krupnov в В Сирии Обама работает на Россию. Экспорт развития против экспорта «Томагавков» - повестка России
Вторая моя статья по текущей ситуации вокруг Сирии в "Свободной Прессе". Первая - здесь.
Главное - у России уникальный шанс в эту неделю задать новую мировую повестку - повестку развития. Для этого следует всю мощь направить на привлечение истеблишмента США за их обман с ОМП (оружием массового поражения) перед агрессией против Ирака...
Свободная Пресса logo
Экспорт развития против экспорта «Томагавков». Обама, готовясь ударить по Сирии, работает на новую внешнюю политику России
2 сентября 2013 года 10:55 | Юрий Крупнов, председатель Движения развития

Экспорт развития против экспорта «Томагавков»

Обама, готовясь ударить по Сирии, работает на новую внешнюю политику России

Обама сделал неоценимый подарок России и миру, когда заявил, что будет наносить удар по Сирии без согласия Совбеза ООН и союзников.

С учётом того, что Конгресс будет обсуждать представленный Обамой проект резолюции не ранее 9 сентября, первый день работы после каникул, то для российской дипломатии предстоящая неделя может стать сказочно удачной.

Тем более, что наметился и первый признак пробуждения наших внешнеполитических чиновников.

Заместитель министра иностранных дел России Сергей Рябков на встрече с послом США Макфолом впервые, наконец-то, использовал это ключевое слово «агрессия»: как сформулировано в мидовском сообщении для СМИ: «высказано убеждение, что любая силовая акция против Сирии, осуществленная США в обход СБ ООН, стала бы актом агрессии».

Что ж, опубликованная в пятницу моя статья о квёлости отечественной дипломатии , где я, в частности, спрашивал, почему Российская Федерация никак не квалифицирует возможный со стороны США военный удар по Сирии как агрессию, была, как минимум, не напрасной. Ну, что ж, прошу максимально использовать далее и сегодняшнюю статью.

Это осторожное «стала бы актом агрессии» - без шуток, прорыв!

Однако такой переход России в позицию лидера международного права необходимо стремительно развивать, в тысячу раз увеличивая использование этой абсолютно точной по Уставу и резолюциям ООН формулы про агрессию, внося в срочном порядке в Совет Безопасности ООН соответствующий проект резолюции с осуждением открытой подготовки к агрессии и попыток её легитимизации через недостоверные данные, а также вопреки и помимо ООН.

Чрезвычайно важны и последние высказывания по Сирии президента России Путина во Владивостоке. Изящно его предложение обсудить проблему Сирии на предстоящей через три дня в Санкт-Петербурге «двадцатке».

Однако всего этого крайне мало, абсолютно недостаточно.

И полтора года назад, и неделю назад, а тем более сейчас, после неожиданного голосования британского парламента, агрессию как фундаментальную категорию международного права следует сделать хитом глобальных СМИ.

Во-первых, необходимо официальное заявление президента России по Сирии, где напомнить всему миру азы международного права про агрессию и осудить акт агрессии в Ираке, а, возможно, также в Югославии и Ливии.

Collapse ).

История красных линий

219

История красных линий
Из этого старого поста или же из этой статьи в Википедии вы можете узнать о происхождении идиомы «тонкая красная линия». Но вряд ли имел ввиду Обама именно этот символ стойкости и самопожертвования, когда предупреждал Асада, что не стоит ему пересекать «красную линию».

Обама имел ввиду «красную линию», которую словарь Collins поясняет как ограничение, после которого одна из сторон больше не готова вести переговоры.
Почему эта линия вдруг стала красной не совсем ясно. Видимо, для устрашения. На самом деле это просто линия, проведенная на песке и у нее есть своя история.

Жил как–то на свете эксцентричный царь по имени Антиох IV Эпифан (на КДПВ). И правил он с 175 по 164 годы до нашей эры очень богатым Сирийским (!) царством. Было ему маловато своего богатства и решил он вторгнуться в соседний Египет. Это у него получилось и к 168 году до н.э. ему осталось завоевать только Александрию.
Но братья Птоломеи решили обратиться за помощью к величайшему из всех народов — римлянам. Легионеры в блестящих доспехах были героями своего времени. Они покоряли мир и несли всем вокруг достаток, развитие, счастье и веру в римскую мечту. Но после одобрения сената (!) римляне не послали против Антиоха армию. Она как раз была занята покорением Македонии.
Они послали к Антиоху решительного политика Гая Попиллия на самом деле Лената с целью проведения переговоров. В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана… Нет. На самом деле это было не весной, а летом 168 года до н.э. недалеко от Александрии. В окружении 12 охранников Гай Попиллий Ленат подошел к сирийской армии. Он проигнорировал приветствие царя Антиоха и между ними состоялся короткий диалог.
«Риму нечего делать в Египте», сказал царь.
«Но и Сирии нечего делать в Египте», ответил Ленат.
«Возвращайся в Рим.»
«Возвращайся в Сирию», ответил посланник Рима и после паузы добавил: «Ты действуешь против сената и народа Рима. Я послан сюда, чтобы отправить тебя назад в Сирию.»
Царь рассмеялся, ведь не мог же один человек заставить его уйти. Но армия была не нужна послу. Он подошел к царю и палкой начертил вокруг него линию на песке. После чего предложил царю подумать еще разочек.
«Если ты выйдешь за эту линию и пойдешь не назад в Сирию, то ты станешь врагом Рима.»
Антиох знал, что не так давно произошло с Афга… то есть с Македонией и принял единственно правильное решение – он развернул армию и ушел домой.

Через приблизительно 100 лет Сирия стала провинцией Рима.
http://story.d3.ru/comments/473699/

УРОКИ БРЕХОЛОГИИ

Оригинал взят у andrey_kuprikov в УРОКИ БРЕХОЛОГИИ
То, что большинство СМИ у нас блядские сомнений ни у кого уже не вызывает, различаются они только по степени блядства и способам реализации собственных извращений.

Вот например сегодняшний заголовок :

Путин не исключил, что Россия поддержит удар США по Сирии - при двух "принципиальных обстоятельствах"

А дальше разъяснение :

Россия может согласиться с американской военной операцией против Сирии, но при двух "принципальных обстоятельствах": только в рамках Совета Безопасности ООН и только если США представят точные доказательства, что именно сирийское правительство провело химическую атаку под Дамаском. Вместе с тем Россия "не собирается и не будет ввязываться ни в какие конфликты".

С тем же успехом можно было дать заголовок : Путин ест младенцев. А дальше текст : как рассказали наши источники Путину был преподнесен подарок от кондитерской фабрики в виде набора шоколадных человечков, которых он обещал непременно попробовать.

Не, надо срочно принимать закон о СМИ и национальных рейтингах и каленым железом выжигать всю эту желтушную порнографию с конкретным запретом размещать негатив и кошмарить население, а сегодняшнюю вакхнахалию рассматривать не иначе, как диверсию и вражескую пропаганду.

Мои твиты

Анализаторная и синтетическая функция больших полушарий шимпанзе

Анализаторная и синтетическая функция больших полушарий шимпанзе

Денисов Петр КонстантиновичНаучный сотрудник Биологической станции им. академика Павлова, д.б.н.

От Редактора: Петр Константинович Денисов – выдающийся советский ученый, в 30-е годы прошлого века занимался экспериментами с шимпанзе на биологической станции в Колтушах (нынешний антропоидник при Институте физиологии РАН). Судьба ученого трагична: П.К.Денисов был арестован и расстрелян как «враг народа» в 1937 году, а результаты его работ – впоследствии использованы другими авторами, увы, часто без ссылок.

Публикуем статью Петра Константиновича, вышедшую в Журнале высшей нервной деятельности имени И. П. Павлова в 1958 году. Материал предоставлен д.б.н. Тамарой Георгиевной Кузнецовой. Несмотря на то, что с момента публикации статьи прошло более полувека, описанные эксперименты чрезвычайно интересны.

Биологическая станция им. И. П. Павлова, Павлово (Колтуши), Физиологический институт им. И. П. Павлова Академии наук СССР

В 1933 г. во время научной командировки во Францию автору на­стоящей работы были подарены проф. С: А. Вороновым обезьяны шим­панзе (Anthropopithecus troglodytes): самец по кличке Рафаэль и самка по кличке Роза. В это время Рафаэлю было 6—7 лет, а Роза была на 1—2 года моложе. Находясь в питомнике С. А. Воронова (Франция) в течение 3 лет, обезьяны экспериментальным исследованиям не подвер­гались. Эти обезьяны были переданы Биологической станции им. И. П. Павлова в 1933 г., где на них нами и производились исследо­вания высшей нервной деятельности под непосредственным руководст­вом И. П. Павлова.

При тщательном изучении этих антропоидов были предусмотрены и осуществлены все условия для длительной их жизни, полноценного развития и работоспособности в опытах, создан режим содержания, ги­гиены, строгая ритмика дня, сна, работы в опытах, уход. Но все же обезьяны подвергались заболеваниям (воспаление легких, грипп). В 1936 г. Рафаэль и Роза заболели дизентерией, что послужило причи­ной смерти Розы.

До начала опытов обезьяны приучались в новой обстановке: к ги­гиеническим правилам еды, купанию, приобретению различных бытовых навыков, изучению предметов, даваемых им в вольер — палки, пеналы, пластилин, бутылки с водой, чашки и прочие детали, входящие позже в опыт.

Отправным пунктом в исследовании высшей нервной деятельности антропоидов явилась условно рефлекторная теория. Из большого экспе­риментального материала, полученного нами в течение почти пятилет­них экспериментов, мы остановимся здесь на некоторых фактах, отно­сящихся к анализаторно-синтетической функции коры больших полу­шарий.

Опыты с геометрическими формами

Был сконструирован ящик — аппарат, крышка которого имела от­верстие и могла произвольно меняться. В каждой крышке имелось отверстие определенной геометрической формы — треугольное, круглое или квадратное. Внизу ящика была дверца, открывающаяся в случае погружения в отверстие крышки ящика бруска соответствующей формы. Бруски являлись ключами для открытия этого аппарата. За дверцу в ящик при обезьяне помещались фрукты. Рядом располагалось 15 брус­ков, соответствующих форме отверстий, имеющихся в крышках ящика.

В первый раз, когда был внесен этот аппарат к обезьянам (Рафа­эль и Роза были вместе), они обнаружили самую обычную ориентировочную и исследовательскую реакцию, как всегда особенно резко вы­раженную у антропоидов. У Рафаэля эта реакция доходила до бурных попыток разрушить аппарат. Обезьяна его вращала, рассматривала со всех сторон, пыталась просунуть руку в отверстие, затем ударяла об иол, грызла зубами. Рафаэль сам не обратился к брускам даже тогда, когда экспериментатор, желая ему помочь, вложил брусок в отверстие. Когда подвели Розу к аппарату, то и она применила опять-таки самый примитивный разрушительный прием и, ничего не получив, попыталась просунуть руку в отверстие крышки, но рука не пролезла, тогда она об­ратилась к бруску, напала на правильный брусок — отверстие в крышке было круглое — и сразу открыла аппарат. В этом варианте опыте Роза и в дальнейшем всегда брала круглый брусок; даже тогда, когда уби­рался круглый брусок, она не обращалась к квадратному и просто не работала. Достаточно было придвинуть круглый брусок, она сразу же брала его и открывала дверцу. После этого пришлось Рафаэлю помочь вставлять брусок. Круглый брусок он вставлял, а граненый не мог. На следующей стадии Рафаэль перестал смотреть на крышку и сразу брал брусок за бруском, причем в том порядке, как они лежали. При­шлось как-то детерминировать выбор. Тогда давали 15 брусков — по 5 каждой формы, или 14 брусков было ложных и один адекватный.

Приведем первый опыт, проведенный с 15 брусками. Поставлена крышка с квадратным отверстием. Обезьяна берет бруски в том же по­рядке, как они лежат и, в конце концов, нападает на квадратный бру­сок — крышка открывается, обезьяна получает подкрепление. Оказы­вается этого недостаточно, чтобы обезьяна сразу выбрала квадратный брусок, снова идет выбор. Взяв случайно брусок, соответствующий от­верстию, обезьяна не может его вставить и переходит к следующему. Наконец, на девятый раз Рафаэль брал сразу же квадратный брусок, открывал дверцу и брал еду.

При анализе этого явления можно было убедиться в том, что потре­бовалось несколько сочетаний с пищевым подкреплением, чтобы обезь­яна начала брать правильный брусок. Экспериментатор менял крышку и видел, что Рафаэль берет квадратный брусок, причем брал он их по два раза. Затем он переходил на треугольные бруски, затем снова на квадратные и снова на треугольные, вставляя их в крышку. Образовы­валась временная связь с элементами формы брусков, но затем эта связь разрушалась, и только с восьмого раза обезьяна брала круглый брусок, т. е. соответствующий отверстию.

В этом же опыте была сменена крышка - поставлена с треугольным отверстием. Сначала Рафаэль берет брусок тот, что был до этого, т. е. круглый, потом переходит на квадратный, доходит до треугольного бру­ска, наконец, происходит такое же дифференцирование этих брусков. Как понимать весь этот процесс? Ясно, что обезьяна начинает работу с проб и ошибок. Если, например, брусок не подходит, обезьяна пробует его поставить другим концом, затем отдельные элементы приводят к удаче, эти отдельные элементы связываются. Что в этих опытах важно? Вначале обезьяна не руководствуется отверстием, а только элементом формы брусков; когда мы меняем крышку, она не смотрит на крышку, а продолжает брать бруски квадратной формы, когда же переходим на треугольную форму, Рафаэль берет квадратные бруски.

После 18 опытов характер работы был следующий. Вначале Рафа­эль берет случайно треугольник — не подходит, затем работает по спо­собу «проб и ошибок» и, наконец, дифференцирует — берет круглый брусок, берет два раза правильно, затем снова правильно. Ставим крышку с квадратным отверстием, опять такая же картина — сначала берет круглый, а затем квадратный брусок. Тот факт, что обезьяна треугольник не дифференцирует с квадратом, возможно понять так, что эти формы слишком близки и зрительно и тактильно. В процессе даль­нейшей работы Рафаэль начал прекрасно отличать квадратные и круг­лые бруски. Если обезьяна несет круглый брусок и видит, что отвер­стие квадратное, то она его бросает и берет квадратный. Уже на 15-м опыте было замечено, что Рафаэль руководствуется отверстием — сна­чала посмотрит, потом берет брусок. При быстрой смене крышки толь­ко один раз обезьяна допустила ошибку и взяла не тот брусок.

Физиологически весь ход процесса различения форм представляется нам следующим образом. Первое действие обезьяны перед аппаратом — это исследовательская реакция. Она сменяется затем примитивной фор­мой реакции, направленной на разрушение аппарата и овладение пи­щей. Когда же эти действия не приводят к положительному результату, обезьяна пытается достать ее брусками, что свидетельствует уже об использовании корковых связей, образовавшихся в результате прежнего индивидуального опыта. Эти действия имеют хаотический характер, так как обезьяна не руководствуется еще ни формой брусков, ни отверстием крышки. Некоторые из этих действий приводят к выбору правильного бруска и открытию при его помощи дверцы аппарата, большинство дру­гих остаются безрезультатными.

Первые закрепляются нервной системой, вторые постепенно исче­зают в результате процесса угасания. Закрепление адекватных дейст­вий происходит вначале в результате образования корковых связей между центрами, воспринимающими зрительные и тактильные раздра­жения, идущие от бруска и от формы отверстия, И центрами проприоцептивных раздражений от двигательного аппарата, имеющих место при совершении этих действий. Эти связи постепенно упрочиваются в силу постоянного совпадения с пищевым подкреплением. Все другие возмож­ные связи, не сопровождающиеся подкреплением, постепенно тормозят­ся. Условным сигналом к выбору правильного бруска в этой фазе опы­та служат зрительные и тактильные раздражения, идущие от соответ­ствующих брусков. В следующей фазе процесса в связь вступают также зрительные элементы отверстия крышки, причем элементы соответству­ющих форм брусков для соответствующих отверстий закрепляются, а другие тормозятся на том же основании. Конечным результатом всего этого процесса является точное дифференцирование форм брусков в со­ответствии с формами отверстий, а благодаря этому, и правильное их употребление.

Аналогичные опыты были поставлены с другой обезьяной — Розой, при этом были получены точно такие же результаты. Разница здесь была только в организации опыта.

Первая обезьяна — Рафаэль — рабо­тала только на пищевом стимуле, вторая же — Роза — на основе пище­вого стимула работала плохо. У нее в качестве стимула было приме­нено получение «свободы».

Обезьяна должна была отпереть дверь клетки при помощи таких же брусков. Единственное различие, заслу­живающее внимания, заключалось в более быстрой выработке дифференцировки на формы брусков и более быстром образовании свя­зей между брусками и формой отверстия. У второй обезьяны быстрее происходит угасание и быстрее вырабатывается постоянная дифференцировка и, наконец, значительно скорее образуется связь формы брусков с отверстием. Так у первой обезьяны эта связь выработалась на 18-м опыте, а у второй — уже на 5-м. Разницу в работе между двумя обезьянами мы относим частично за счет большей подвижности нерв­ных процессов второй обезьяны.

Наблюдение И. П. Павлова за работой Рафаэля с открыванием дверцы ящика при помощи брусков различной геометрической формы обсуждалось на одной из «сред», 16 мая 1934 г., где были сделаны вы­воды о сложной аналитико-синтетической работе коры больших полу­шарий обезьян.

Опыты с огнем

Первоначально была создана в ящике зона огня из свечей и внутрь положен мандарин. Обнаружилось, что Роза с огнем работать не могла, она просто боялась огня, даже на зажженную в первый раз спичку реа­гировала слишком бурно.

Рафаэль же реагировал совершенно иначе. Он остался сидеть около свечей, проявив ориентировочно-исследовательскую реакцию. Вначале он обжегся, начал у огня махать руками, прыгать и увидев, что пламя уходит, он стал еще сильнее махать ногой, но колебания воздуха были недостаточны для того, чтобы потушить свечи. Один раз он осмелился все-таки опустить руку через зону огня и достать мандарин, но действие было неудачным, обезьяна подпалила волосы. В следующий раз он рас­шатал ящик, и мандарин выкатился.

В дальнейшем опыты ставились в зимней вольере, в которой не было никаких орудий. Как только начался опыт, обезьяна вынула изо рта гвоздь. Решили не менять ход событий и наблюдать, как у Рафаэля про­явится исследовательская реакция на огонь. Он стал погружать гвоздь в стеарин, приближая его к фитильку. Однажды, повернув гвоздь шляп­кой к свече, придавил фитилек и потушил огонь. После этого он быстро таким же образом потушил еще три свечи и взял мандарин. Это един­ственный опыт, когда одна случайность, только одно сочетание привело к положительному результату. Этот навык сохранился. Когда после этого Рафаэлю дали молоток, он металлическую часть его погружал в сте­арин, тушил несколько свечей и брал плод.

В дальнейшем был сконструирован новый аппарат для тушения огня водой (рис. 1).

Рис. 1. Вторая стадия опыта с огнем. Рафаэль тушит огонь водой
Рис. 1. Вторая стадия опыта с огнем. Рафаэль тушит огонь водой

Технически аппарат был сделан так, что в ящике внизу был горящий фитиль, за которым находился фрукт; в верхней части аппарата был сосуд с водой, которая могла вытекать из крана. Оказалось, что обезь­яна вначале к крану не обращалась. В порядке исследовательской реакции обезьяна случайно повернула ручку крана, вода полилась, по­лучился сильный треск спирта, обезьяна отскочила; увидев, что вода уничтожила огонь, обезьяна достала фрукт. Таким образом, перед обезьяной проходило явление — вода тушит огонь, после этого обезь­яна уже быстро обращалась к крану, поворачивала его, тушила огонь и доставала фрукты. После 5—6 сочетаний, обстановка опыта была из­менена: вода из бака убиралась, а вместо этого обезьяне ставилась чашка с водой. Если у обезьяны образуется связь между огнем и водой, то она использует воду из чашки для тушения. Вначале Рафаэль выливал воду и начинал пустой чашкой бить по огню, т. е. чашку ис­пользовал как орудие. На 42-й раз было подмечено, что обезьяна слиш­ком долго манипулировала с краном, хотя воды в баке не было. Можно было думать, что у Рафаэля образовалась связь не вода — огонь, а именно только поворачивание крана — огонь. Но в этот момент обезья­на сразу подошла к аппарату и вылила воду из чашки на огонь. Так у обезьяны выработался навык брать любой сосуд с водой и выливать воду на огонь.

Затем опыт был усложнен: резервуар из аппарата удалили и поста­вили отдельно бак с водой и чашку: В первое время обезьяна долго применяла старые приемы, но потом обратилась к баку, подвезла весь бак к аппарату и даже опрокинула его, а затем просто открыла кран и потушила огонь. По совету И. П. Павлова, для того чтобы Рафаэль начал наливать воду из бака в чашку, поставили последнюю под кран. Бак был сделан так, что вода капала, и, когда чашка наполнилась во­дой, он ею воспользовался. После этого уже образовалась связь, обес­печивающая наливание воды в чашку и тушение огня из нее. Когда чашку у обезьяны отобрали, она набирала воду из крана в рот и тут же выливала в огонь (рис. 2).    

Рис. 2. Третья стадия опыта. У Рафаэля образовалась связь: огонь - вода
Рис. 2. Третья стадия опыта. У Рафаэля образовалась связь: огонь - вода

В этих опытах с огнем был исследован общий принцип деятельности больших полушарий, когда первичное звено объединенного нервного процесса последовательно подготовляло, «проторивало» протекание вто­ричного последующего процесса. Синтез этого поведения — тушения водой огня — Рафаэлем достигался вследствие связывания в одну цепь более элементарных условных рефлексов, в результате чего наблюда­лась сложная целостная деятельность. Сначала поведение начиналось по принципу «проб и ошибок», а затем в процессе исследовательской реакции обезьяна наталкивалась на отдельные элементы правильного решения задачи, между этими элементами образовывалась связь, в данном случае огонь — вода.

Опыты с ящиками

Эти опыты были начаты но инициативе И. П. Павлова. Было решено повторить опыты, проводившиеся Келером на обезьянах, чтобы взгля­нуть на факты глазами физиолога. Ивана Петровича поражало то, что Келер не желал анализировать способ «проб и ошибок», находя, что важен тот момент, когда обезьяна, отказавшись от «проб и ошибок», некоторое время сидит, потом подходит к ящикам и сразу же решает задачу. Момент сидения обезьяны Келер объясняет тем, что обезьяна в этот момент «думает».

Картина первых опытов с ящиками следующая. Приманка подвеше­на высоко над землей, на земле в разных местах лежат два ящика. Выпускаются Рафаэль и Роза, они сразу бегут к ящикам, осматри­вают их, трогают руками. Роза, увидев подвешенную пищу, подходит ближе, пристально смотрит на нее. Рафаэль продолжает возиться с ящиками. После длительного и безрезультатного передвижения ящиков с места на место, в вольеру были брошены два длинных шеста, Рафаэль сразу берет один из них, несет его к подвешенным фруктам, ставит в вертикальное положение, делает прыжок и достигает «цели».

В дальнейшем, когда шест из опыта был исключен, Рафаэль взял попавший под руку кирпич, влез с ним на ящик, пробовал применить его, как применял шест. После неоднократного подкрепления моторного навыка ставить «что-то на что-то» для обезьян не представляло особых затруднений поставить ящик на ящик. Но еще долго до образования указанного навыка у Рафаэля проявлялась первичная генерализованная связь поднимать предметы и ставить друг на друга, независимо от кон­кретных условий.

В опыте 7 IX 1934, проходившем в присутствии И. П. Павлова, после неудачной попытки достать плод с двух поставленных один на другой ящика, Рафаэль взял третий ящик и поставил себе на голову.

Это ука­зывает на конкретность образования этих связей. Очевидно, связь обра­зуется не с ящиками вообще, а именно с данными ящиками.

После длительного ведения опытов, Рафаэль мог манипулировать большим числом ящиков: сначала тремя, потом четырьмя и т. д. В опыт были введены ящики разносторонние, т. е. если обезьяна будет ставить ящик на высокую сторону, то для доставания фрукта потребуется три ящика, а если поставит другой стороной, то их понадобится только два. У Рафаэля был выработан и остался прием переворачивания ящиков. Если он не может достичь «цели», то переворачивает ящик на соответ­ствующую сторону, чтобы ящик был выше. В результате образуются ассоциации. Наши опыты отличались от опытов Келера тем, что обезь­яне давалось 5—6 ящиков кубической формы и, в случае составления в правильной последовательности, давалось подкрепление пищей. Обезьяне «прощалось», если она путала номер первый со вторым или четвертый с пятым, но в конце концов, добивались того, чтобы ящики состав­лялись в строгой последовательности. Эта задача для обезьяны была необычайно трудной. Были такие опыты, в которых за 4 часа Рафаэль 35 раз принимался составлять пирамиду и уходил с площадки ни разу не достав пищи. Сначала эта работа шла по способу «проб и ошибок». Применялся то маленький, то большой ящик. Это приводило к тому, что башня строилась неустойчивой. После того как Рафаэль несколько раз упал с такой неустойчивой башни, он пробовал сооружение на устойчивость: поставит один ящик на другой, залезет и начнет раска­чивать. После долгих попыток Рафаэль приобрел навык ставить ящики правильно, образовывая таким образом лесенку, по которой можно было залезть и достать приманку.

В результате многократного повторения правильного решения и под­крепления его получением приманки, поведение обезьяны автоматизи­ровалось и протекало по типу цепного условного рефлекса, где каждое предшествующее звено являлось условным сигналом к следующему.

Трактуя опыты с ящиками па Рафаэле, И. П. Павлов на одной из «сред» высказал критическое суждение по поводу келеровских опытов, на основании которых автор сделал вывод о наличии интеллектуаль­ной, разумной деятельности у обезьян.

Опыты с составлением пирамиды

Рафаэлю давалось 20 ящиков одного размера, с тем, чтобы он сна­чала поставил 6, потом сверху 4 ящика и т. д., составив из них пира­миду. Решение этой задачи для обезьяны оказалось невозможным. Ас­социации на соединение одного предмета из двух предметов у обезьяны не образовалось. Поэто­му решено было сделать пирамиду, для того чтобы обезьяна поработа­ла над соединением элементов. Были сделаны фигуры, отличаю­щиеся по форме одна от другой. Соединение отдельных частей должно идти в определенной по­следовательности. Фигуры имели ножки соответствующей формы, каждая последующая фигура бы­ла подогнана к пазам предшеству­ющей, в которую должна вставляться. Сначала дали только две первые фигуры, одну погрузили в землю, другую дали обезьяне. Ра­фаэль громоздил фигуры в какой угодно плоскости, но фигур не мог вставить и, в конце концов, от ра­боты совсем отказался. Тогда опыт повели следующим образом. Обезьяна была убрана с пло­щадки и сам экспериментатор вставил и скрепил фигуры в той комбинации, когда они находятся по вертикали. Когда впустили Рафаэ­ля, то он взобрался на пирамиду и достал приманку. После подкрепле­ния он сразу же начал придавать этой фигуре то положение, при котором он достал пищу, правда, в первый раз с нашей помощью, потому что было треугольное отверстие. Но позже, когда ему давали эти фигуры, Рафаэль сразу же вставлял в отверстие одной фигуры вторую (рис. 3).

Рис 3. Опыт с составлением пирамиды. Рафаэль правильно собирает фигуры
Рис 3. Опыт с составлением пирамиды. Рафаэль правильно собирает фигуры

Обезьяна никогда не разрушала раз сделанную башню из ящиков. Если башню поставить с другой стороны, она двигала всю башню. Но, конечно, башня рушилась, и тогда обезьяна начинала ее собирать сно­ва. Рафаэль старался удержать ее, не давал ей падать и, если пирами­да все же падала на него, прилагал все силы, чтобы удержать ее в таком положении. Нужно было создать условия, при которых обезьяна разрушила бы башню: прибили на полу рейку, дойдя до которой башня должна была разрушиться. Обезьяна доходила до рейки, первый ящик упирался в рейку и башня рушилась. Далее обезьяна до рейки не дохо­дила и в нескольких метрах от нее сама начинала разрушать башню. Так создавалась ассоциация на разрушение. Над собиранием фигуры Рафаэль мог работать в течение 1—2 час, собирая фигуры по 10— 12 раз; при постановке же опыта с разрушением пирамиды, в том слу­чае, если он ее собирал и должен был разрушить, эту работу он мог проделать максимум два раза.

Опыты с сочетанием брусков, огня, воды и ящиков

Задача заключалась в следующем: обезьяна при помощи ключа (бруска) должна войти в кабину, где лежит приманка; когда она вхо­дит в кабину, фрукты из этой кабины удаляются в окно, в окне загора­ется спирт. Рафаэль должен потушить огонь, потушив и выйдя из ка­бины, должен направиться к фруктам, поднимающимся все выше и выше, достать их, составив ящики. После соответствующей работы Ра­фаэль быстро входил в кабину и быстро тушил огонь, затем отдыхал на ящиках. Если он в кабине задерживался и отдыхал, а потом тушил огонь, то он сразу же начинал составлять ящики. И. П. Павлов видел в этом умственный труд, сложность этих ассоциаций, которые обезья­не было трудно удержать, помимо того, что была затрачена и физиче­ская сила.

Опыты с аппаратом на последовательность ассоциаций

Был сконструирован аппарат для совместной работы Рафаэля и Розы. Ящик, крышка которого находилась на двух пружинах, откры­вался при помощи троса. Одна из обезьян должна была открыть крыш­ку, а другая взять фрукты. Оказалось, что Рафаэль, завладев тросом и ручкой, сначала дергал крышку, Роза никогда к крышке не подхо­дила. Если же крышку открывал экспериментатор, то Роза подходила, но Рафаэль всячески не допускал ее к ручке. Совместная работа не состоялась.

Этот аппарат в дальнейшем был использован для индивидуальной работы обезьян. В начале работы Рафаэль применил разрушительный прием и при помощи его однажды пришел к цели. Позже пришлось затратить много времени, чтобы угасить этот прием. Рафаэль с этим аппаратом работал таким образом, что брал в руку трос, натягивал его, а другой рукой старался задержать крышку аппарата, т. е. соединить эти элементы. Несмотря на все старания вытянуться и задержать крышку, этот прием к успеху не приводил. Позже он задержал трос ногой, а рукой дотянулся до крышки. Это была первая фаза решения за­дачи. В дальнейшем была удлинена трубка, в которой находился трос, и прием, применяемый ранее Рафаэлем для решения задачи, был бес­полезен. Поставив обезьяну в другие условия, необходимо было изменить и ситуацию. Обезьяне была дана обычная конопляная веревка. Не достигая решения задачи, Рафаэль обращается к веревке и пытает­ся ее использовать, но неправильно. Процесс использования веревки показывает, что новая исследовательская реакция, как новый элемент поведения, вовлекается в опыт. Рафаэль пытался применить веревку везде и в результате он разорвал ее на мелкие кусочки и втиснул в трубку. В следующем опыте обезьяне дали электрический шнур. Она применила его хаотически, по способу «проб и ошибок», пытаясь связы­вать шнур с ручкой аппарата. На седьмой раз применения шнура обезьяне это удалось—образовалась ассоциация. В процессе работы Рафаэль удержал конец шнура, зафиксировал его. и, в конце концов, достал еду.

Опыты на воде

Чрезвычайно высокое развитие исследовательского рефлекса у обезь­ян, наблюдаемое нами в течение все усложняющейся работы, поведение их в опытах с различной пространственной ситуацией, различными предметами и прочими решениями сложных задач были упрочены в результате подкрепления; образовался ряд условных рефлексов и цепь детерминированных ассоциаций. Это позволило создать новый сложный комплекс условных связей, включая в эту новую систему ранее вырабо­танные условные связи

Рис 4. Опыты шимпанзе на воде. Рафаэль пробирается через воду на пристань
Рис 4. Опыты шимпанзе на воде. Рафаэль пробирается через воду на пристань

На озере в Колтушах был сооружен плот и поставлен на опреде­ленном расстоянии от берега — пристани. На берегу находилась при­манка — фрукты. Обезьяну в клетке поместили на плот, поставленный на определенном расстоянии от пристани. Рафаэль должен был пере­браться с плота через воду на пристань (условия, в которых он никогда не находился). Вначале он боялся воды и старался сидеть в клетке, демонстрируя проявление инстинкта биологической осторожности. За­тем Рафаэль начал спускаться к воде, опускал руку, он быстро убегал. Обезьяне был дан шест, при помощи которого он мог переправиться с плота на пристань. Рафаэль бросал шест, который, ударяясь о воду, пугал его. Наконец, обезьяна приучилась к воде, но шестом не пользо­валась, не делала попыток положить его, чтобы перейти к приманке и даже не погружала в воду. Тогда обезьяне был дан тот шест, при помощи которого она прыгала на земле. Рафаэль быстро поставил шест в воду на дно озера (рис. 4). Он стал применять этот шест, для того чтобы перепрыгнуть водное пространство, т. е. повторял уже существу­ющий закрепленный прием — прыжок на земле; попыток переклады­вать шест не было. Если Рафаэль ставил шест и отталкивался, он не достигал пристани. Решение было найдено в том, что он, закрепив шест, отталкивался и в тот момент, когда шест находился в верти­кальном положении, взбирался на верхушку его и таким образом по­падал на пристань. Этот прием упорно удерживался у обезьяны. При­шлось изменить ситуацию — уйти на глубокое место, чтобы Рафаэль не мог закреплять шест на дне и при помощи его перепрыгивать на при­стань. В результате долгих попыток решение осуществилось таким об­разом, что в порядке «проб и ошибок» шест попал на рейку пристани. Шест достаточно хорошо фиксировался, и Рафаэль по нему переходил на пристань. Этот прием перехода у Рафаэля закрепился.

Таким образом, сущность сложного поведения антропоидов нужно рассматривать вначале как анализ всех явлений, разложение их на части, а в дальнейшем синтезирование этих частей. Анализ и синтез осуществляются через фазы торможения с выработкой и тренировкой этого процесса до упрочения его.

Приведенный нами фактический материал характеризует аналитико-синтетическую деятельность головного мозга шимпанзе и иллюстрирует общий методологический подход И. П. Павлова к изучению сложного поведения антропоидов.


Место первой публикации: Журнал высшей нервной деятельности имени И. П. Павлова Академии наук СССР, том VIII, выпуск 6, 1958 г., с. 845-854.

http://antropogenez.ru/article/646/

Кеды из СССР возвращаются!

Несколько энтузиастов решили возобновить производство популярных в СССР кедов «Два мяча».

Кеды из СССР возвращаются!


Новость вызвала шквал обсуждений: насколько удобными и практичными были советские кеды, какие преимущества или недостатки были у них перед западными конкурентами и, наконец, так ли они хороши с эстетической точки зрения или всему виной ностальгия?



Немного истории:

Кеды за рубежом


Один век назад кеды предназначались для спортсменов и были обувью чемпионов. Их создатели и представить не могли, что такое изобретение станет эпохальным феноменом и предметом культа представителей многих субкультур и простых людей по всему миру.

Первые прародители кедов появилась аж в тридцатых годах XIX века: обувь предназначалась для прогулок по пляжу и носила название sand shoes. Современное название появилось в 1916 году из-за одноименной марки обуви Keds.

История этого бренда уходит корнями в 1892 год, когда девять небольших заводов по производству резиновых изделий объединились под вывеской U.S. Rubber Company. Во влиятельный альянс в том числе вошла и компания Goodyear, которая владела патентом на вулканизацию и специализировалась на изготовлении резиновой обуви с парусиновым верхом.

Кеды из СССР возвращаются!
Реклама U.S. Rubber Company


Изначально их изделия носили название peds, по одной версии, произошедшее от латинского «pes» — нога, по другой, — от того, что их носили бедные американцы, которых на сленге звали педы. Название пришлось заменить, так аналогичное уже существовало. Поскольку марка работала на более юную аудиторию, то слово «peds» скрестили со словом «kid» — подросток. И не напрасно: иначе мы бы все до сих пор ходили в педах.

Бум начался в 1917 году, когда американец Маркус Конверс выпустил первую партию кедов, предназначенных для профессионалов баскетбола, — Converse All Star. Уже в 1919 кеды надел легендарный Чак Тейлор (первый спортсмен, попавший в зал славы баскетбола) и стал лицом бренда, который затем превратился в Chuck Tayor All Star. Сам Чак не оставался в стороне — он не только повысил продажи кедов, но и усовершенствовал их, добавив с внутренней стороны круглые нашивки для защиты лодыжек. Вскоре в Converse All Star тренировались даже атлеты. Это привело к тому, что в 1950-х треть профессиональных игроков НБА играла матчи в Converse. Сегодня эти кеды бьют все рекорды продаж в сегменте — за всю историю в чаки было обуто около 800 миллионов пар ног.

Кеды из СССР возвращаются!
1. Одни из первых конверсов. 2. Мистер Чак Тейлор, он же Мистер Баскетбол, он же главный евангелист оллстаров. 3. Конверсы с инновационной (ну, на тот момент) технологией защиты косточки.


Однако были в истории Converse и трудные моменты. Когда США подключили свои силы к театру военных действий начала 1940-х годов, вся текстильная промышленность страны была брошена на обеспечение армии, из-за чего производство кедов приостановилось, вернувшись к былым объемам лишь в 1966-м. И тут же марка столкнулась с конкуренцией.

В 1951 году в Японии — стране, где высокие люди, скорее, исключение из правил, — появляется своя баскетбольная обувь. Кихачиро Онитсука с Onitsuka Tiger (позднее Asics) выпустил кеды — OKBasketball. Со свойственной японцам дотошностью Кихачиро создал уникальную подошву, чья конструкция, заимствовавшая принцип работы присосок осьминога, обеспечивала дополнительное сцепление кедов с площадкой. В XXI веке переиздание этой и последующих моделей Onitsuka Tiger стало суперуспешным коммерческим проектом.

Кеды из СССР возвращаются!


Говоря о коммерчески успешных проектах, следует также упомянуть возвращение видного в 1950-х годах в Америке бренда кед PFFlyers: в 2001 году права на кеды, позволяющие, по заверениям рекламы, прыгать выше, выкупила компания New Balance и сейчас уcпешно продает по 20 миллионов пар ретрокед в сезон.

В 1980-х появляется другая обувь, идеальная для активного времяпрепровождения, — слипоны. Кстати, о западной традиции использования термина: там слипонами называют практически любую обувь без шнуровки, будь то пижонские мокасины или стильные лоферы.

Слипоны появились в Калифорнии стараниями Пола ван Дорена, который основал марку Vans и, по слухам, не очень-то радел за ее популяризацию. Все изменилось в 1982 году после выхода фильма «Беспечные времена в “Риджмонт Хай”», где Шон Пенн почти в каждой сцене появлялся в обуви Vans.

Фильм был популярным в среде школьников, которые в те годы активно увлекались скейтбордингом. По легенде самая популярная модель Vans — в черно-белую шашечку — появилась с их же подачи: Пол ван Дорен увидел, как мальчишки вручную раскрашивали обувь в такой узор черным маркером, и пошел у них на поводу.

Кеды в СССР

В 1950-х популярность кед перехлестнулась даже через железный занавес. В 1957 году в Союзе проходил Шестой всемирный фестиваль молодежи и студентов, на котором собрались юниоры со всех идеологически свободных континентов. В то время мальчики из образцово-показательных семей продолжали носить лаковые ботинки или сандалии, а к новомодным кедам обращалась прогрессивная и широко мыслящая молодежь.

Изделие стало продаваться в СССР в циклопических объемах. ГОСТ на кеды появился вскоре после фестиваля: он был закреплен за номером 9155-88 и обозначал «Обувь спортивная резиновая и резинотекстильная».

Кеды из СССР возвращаются!
ГОСТ 9155-88


Дополнительные партии товара завозились, но не из либеральных Штатов. Советскому стандарту (возможно, и с политической точки зрения) идеально соответствовали китайские и северокорейские варианты легкой спортивной обуви. С 1968 года кеды стали импортировать и финны — кеды завозились под брендом Nokia, известного сегодня на рынке мобильных устройств. Причем дизайн логотипа с 1960-х не претерпел никаких изменений.

В Советах кеды не были дефицитом. В 1960-е их носил каждый школяр. Купить пару всегда можно было в соседнем магазине спорттоваров, поэтому их без колебаний носили круглые сутки и зимой и летом, тем более что они оказалась намного удобней устаревших чешек. Спустя десять лет после фестиваля молодежи кеды уже настолько укоренились в советской жизни, что стали ее неотъемлемым атрибутом, а каждый школьник на физкультуре становился в линейку именно в них. В 1967 году в страну приехал американский репортер Билл Эппридж, который снял здесь известный репортаж Soviet Youth, и на снимках видно, что большинство советских юношей уже носит кеды.

Кеды из СССР возвращаются!
Фотографии Билла Эпприджа из репортажа Soviet Youth, 1967


В 1979-м в романе «Это я, Эдичка» Эдуард Лимонов называет их на свой лад «сникерсами» и в таком виде отдает им место и в советской литературе. А Виктор Цой, также полюбивший сникерсы, укоренил их и в музыкальной культуре страны. Кеды проникли и в советское кино — мальчик-андроид Электроник, авантюристы Петров и Васечкин, Шарик из «Простоквашино» и разбитной мульт-Волк из «Ну, погоди!» — все они изображали не лощеные кинообразы, а рядовых парней в кедах.

Кеды из СССР возвращаются!
1. Сыроежкин в кедах. 2. Шарик из «Простоквашино». Вместо полезных в хозяйстве вещей купил себе кеды и фоторужье. 3. Волк из «Ну, погоди!». 4. Виктор Цой в кедах. 5. Школьники на физре. 6. Классический советский спортивный лук. 7. Обладатели «Двух мячей» не расставались с ними даже на пляже. 8. Пацаны в лагере. 9. Мальчик в китайских кедах «Два мяча» заигрывает с девочкой в менее престижных литовских кедах Inkaras Kaunas. 10. Кеды на аутдоре. 11.Парни играют в стритбол.


Как выглядели советские кеды

Советские кеды имели подошву светлых или красных оттенков с четко обозначенным швом, переходящую в текстильный верх как правило синего или черного цвета. Шнурки чаще всего были белыми и имели металлические наконечники. У большинства советских моделей на внутренней стороне в районе щиколотки виднелись защитные круглые нашивки, стилизованные под мяч.

Кеды из СССР возвращаются!


Пределом мечтаний были кеды китайского производства «Два мяча», они были не в пример качественней советских, достать их было сложнее, а расцветки и дизайн при этом отличались от распространенных моделей, что и сделало их предметом культа. Кеды синего цвета отличались более прочной подошвой зеленого цвета, а отделка, мысок и шнурки были белыми. С внутренней стороны, в районе косточки, располагалась круглая эмблема с двумя мячами — футбольным и баскетбольным.

Самым драгоценным товаром были полностью белые кеды «Два мяча». Они стоили четыре рубля, а похожие на них китайские Warrior и вьетнамские Forward — три.

http://oxyxo.ru/11242-kedy-iz-sssr-vozvraschayutsya.html
Read more: http://oxyxo.ru/11242-kedy-iz-sssr-vozvraschayutsya.html#ixzz2eECipVnQ

Эра социальной трансформации. ЧАСТЬ-1.

Обзор эпохи, стартовавшей практически с началом нашего столетия [1], и анализ ее позднейших проявлений: экономического порядка, при котором ключевым ресурсом является знание, а не труд, не сырье или капитал; социального порядка, при котором главным вызовом является неравенство, основанное на обладании всё тем же знанием; и образа правления, при котором от правительства не стоит ожидать решения социальных и экономических проблем…

Ни одно столетие в описанной истории не испытывало так много социальных метаморфоз — причем столь радикальных, — как двадцатый век. Смею утверждать, что именно они могут оказаться наиболее значительными событиями этого столетия и его самым долго живущим наследием. В развитых странах свободного рынка (которые включают менее 1/5 населения Земли, но являются моделью для остальных 4/5) труд и рабочая сила, общество и образ правления — всё это, если взять последнюю декаду ХХ века, качественно и количественно отличается не только от того, каким оно было в первые годы рассматриваемого столетия, но и от того, что имело место во все иные периоды истории, ведем ли мы речь о конфигурации, внутренних процессах, проблемах или структуре названных феноменов.

В более ранние периоды гораздо менее масштабные и более медленные социальные преобразования становились причиной гражданских войн, восстаний, яростных интеллектуальных и духовных кризисов. Экстремальные социальные трансформации ХХ столетия едва вызвали некоторое волнение — на самом деле они были произведены с минимумом трений, минимумом сумятицы и минимумом внимания со стороны ученых, политиков, прессы и общественности. Разумеется, это столетие, с его мировыми и гражданскими войнами, массовыми истязаниями, этническими чистками, геноцидами и холокостами, можно отнести к самым жестоким и исполненным насилия во всей истории. Однако, как стало ясно в ретроспективе, все эти убийства и весь этот ужас, который навлекли на человеческую расу смертоносные "харизматики" ХХ века, были лишь тем, чем они и были — бессмысленными убийствами и бессмысленным ужасом, "ничего не означавшими шумом и яростью". Гитлер, Сталин и Мао, три дьявольских гения двадцатого столетия, лишь разрушали. Они ничего не создавали — они создали ничто.

И в самом деле, если это столетие что-то и подтверждает, так это тщетность политики. Даже наиболее догматическому последователю исторического детерминизма нелегко пришлось бы, решись он объяснять социальные преобразования этого века как вызванные политическими событиями, о которых в свое время кричали заголовки всех газет, — в равной мере непросто было бы ему объяснить политические события, о которых в свое время кричали заголовки газет, как вызванные социальными трансформациями. Тем не менее именно социальные преобразования, что подобны океаническим течениям, скрытым глубоко под взволнованной ураганами поверхностью моря, имеют наиболее продолжительное, поистине непреходящее действие. Именно они скорее, чем все насилие, обнаруживаемое на политической поверхности общества, изменили не только его самое, но и экономику, и сообщества, и образ правления, в которых, с которыми и при которых мы теперь живем. Однако Эра социальной трансформации не завершится с окончанием года 2000-го — к тому времени она даже не достигнет своего пика.

Трансформированная социальная структура

Перед Первой мировой войной фермеры составляли наибольшую по численности отдельную группу населения в каждой стране. Однако такой ситуации, когда повсеместно только они и являлись населением — как это было на заре истории и вплоть до конца Наполеоновских войн, всего сотню лет до Первой мировой, — больше не существовало. Тем не менее фермеры по-прежнему формировали почти-большинство в каждой развитой стране за исключением Англии и Бельгии — в Германии, Франции, Японии, Соединенных Штатах и, конечно же, во всех "недоразвитых" странах тоже. Накануне Первой мировой войны самоочевидной аксиомой считался тот факт, что развитые страны — исключая единственно Соединенные Штаты и Канаду — во все возрастающей степени должны будут полагаться на импорт продовольствия из неиндустриальных, неразвитых регионов.

Сегодня среди основных развитых стран свободного рынка только Япония является серьезным импортером продовольствия. (Причем она остается таковым совершенно без всякой на то необходимости: ее несостоятельность как производителя продуктов питания — по большей части результат отжившей свое политики "рисовых субсидий", которая не позволяет стране развивать современное, продуктивное сельское хозяйство.) При этом во всех странах свободного рынка, включая ту же Японию, фермеры сегодня насчитывают от силы 5% населения и рабочей силы, что составляет лишь одну десятую пропорции, имевшей место 80 лет назад. В сущности, фермеры-производители составляют менее половины от всего фермерского населения, или не более двух процентов рабочей силы в целом. И эти сельскохозяйственные производители — собственно говоря, вовсе не "фермеры" в большинстве смыслов слова; они — это "агробизнес", который, есть основания полагать, стал наиболее интенсивной индустрией в плане капитала, технологий и информации. Традиционные фермеры близки к вымиранию даже в Японии, а те, что сохранились, превратились в охраняемый вид, который продолжает существовать только благодаря огромным дотациям.

Вторую по величине группу населения и рабочей силы в каждой развитой стране около 1900 года составляла прислуга, постоянно проживавшая при своих хозяевах (при этом ее существование считалось таким же непреложным законом природы, как и фермеров). Категории переписи населения того времени относили домовладение к "низшему среднему классу", если там было занято менее трех человек прислуги, а в процентном отношении ко всей рабочей силе доля домашней прислуги устойчиво росла вплоть до начала Первой мировой войны. 80 лет спустя домашней прислуги, которая жила бы при своих хозяевах, в развитых странах почти не осталось. Немногие из рожденных после Второй мировой войны — то есть люди в возрасте до 50 лет — вообще видели таковую, а если и видели, то в основном на сцене или в старых кинофильмах.

В развитом обществе образца 2000 года фермеры представляют собой чуть больше, нежели объект ностальгии, а домашняя прислуга не удостоилась чести превратиться даже в такой объект.

Но даже эти огромные преобразования во всех развитых странах свободного рынка были свершены без гражданских войн и, по факту, в практически полном молчании. Только теперь, когда их фермерское население сократилось почти до нуля, полностью урбанизированные французы громогласно заявляют, что их следовало бы считать "сельской страной" с "сельской цивилизацией".

Взлет и падение "синих воротничков"

Одной из причин, почему происшедшие преобразования произвели в обществе столь немного волнений, (на самом деле — главной причиной) было то, что к 1900 году социально доминировать стал новый класс — "синие воротнички" промышленного производства, марксов "пролетарий". Фермеров во весь голос умоляли "производить поменьше зерна и побольше шума", но они не обращали внимания на подобные призывы. Домашняя прислуга со всей очевидностью была самым эксплуатируемым из всех классов, однако, когда перед Первой мировой войной люди говорили или писали о "социальном вопросе", они имели в виду только промышленных рабочих — "синих воротничков". Эти последние фактически составляли скромное меньшинство населения и рабочей силы: вплоть до 1914 года они насчитывали — самое большее — всего лишь восьмую или шестую часть их; традиционные для того времени низшие классы фермеров и домашней прислуги весьма превосходили промышленных рабочих в численном отношении. Однако общество начала ХХ столетия было поистине одержимо и очаровано "синими воротничками", оно буквально зациклилось на них.

Фермеры и домашняя прислуга были везде и всюду, однако как социальные классы они оставались невидимками. Домашняя прислуга жила и трудилась небольшими изолированными группами из двух-трех человек внутри отдельных домовладений или индивидуальных фермерских хозяйств. Фермеры также были весьма рассредоточены в пространственном отношении. Что еще более важно, эти традиционные низшие классы были совершенно не организованы — и на самом деле они не могли быть организованы. Рабы, занятые в горнодобывающей промышленности или в производстве товаров, в античные времена частенько бунтовали — хотя всегда безуспешно. Однако ни в одной книге, которую я когда-либо читал, нет ни одного упоминания хотя бы одной-единственной демонстрации или марша протеста, организованных домашней прислугой — в любом месте, во все времена. Крестьянских бунтов — сколько угодно, однако за исключением двух китайских мятежей XIX века — восстания тайпинов в середине столетия и восстания боксеров в его конце — все крестьянские бунты, известные истории, выдыхались после нескольких кровавых недель. Как показывает исторический опыт, крестьян очень тяжело организовать на какие-либо действия и еще труднее удержать организованными (вот потому-то они и заслужили презрение Маркса).

Новый класс промышленных рабочих был крайне заметен, что, собственно, и сделало этих рабочих "классом". В силу обстоятельств они жили в плотно населенных узлах и городах — таких, как Сен-Дени на окраине Парижа, в берлинском районе Веддинг и венском Оттакринге, в текстильных городках Ланкашира и сталелитейных поселках американских равнин, в японском Кобе. И вскоре они подтвердили свою выдающуюся способность к организации: первые забастовки возникли почти одновременно с появлением первых рабочих. Душераздирающая история смертоубийственного трудового конфликта, описанная Чарльзом Диккенсом в книге "Тяжелые времена" (Hard Times), была опубликована в 1854 году, всего шесть лет спустя после написания Марксом и Энгельсом "Манифеста коммунистической партии" (The Communist Manifesto).

К 1900 году стало вполне очевидно, что промышленные рабочие не могли бы стать большинством, как предсказывал Маркс всего несколькими декадами раньше. Соответственно, они не могли бы подавить капиталистов просто в силу своего численного превосходства. Однако наиболее влиятельный радикальный писатель периода непосредственно перед Первой мировой войной, французский экс-марксист и революционный синдикалист Жорж Сорель (Georges Sorel ) нашел широкой одобрение своему тезису от 1906 года касательно того, что пролетарии способны перевернуть существующий порядок и взять власть именно благодаря своей организации, а также в процессе и посредством насилия всеобщей забастовки. Не только Ленин взял тезис Сореля за основу своей ревизии марксизма и в 1917–18 годах выстроил на нем свою стратегию. Как Муссолини, так и Гитлер — а также Мао, лишь десятью годами позже — строили свои стратегии, исходя из тезиса Сореля. Выражение Мао "власть вырастает из оружейного ствола" является почти дословным цитированием Сореля. Промышленный рабочий стал "социальным вопросом" 1900 года только потому, что он был первым низшим классом в истории, который мог быть организован и который мог оставаться организованным.

Никакой другой класс в истории не поднимался быстрее, чем "синие воротнички" — и никогда ни один другой класс не совершил более скорого падения.

В 1883-м, в год смерти Маркса, пролетарии оставались меньшинством не только по отношению к населению в целом, но также и по отношению к промышленным рабочим. Уже тогда большинство в промышленности составляли квалифицированные рабочие, занятые в небольших ремесленных мастерских, каждая из которых насчитывала от двадцати до тридцати работников. Среди антигероев лучшего "пролетарского" романа XIX столетия — "Принцесса Касамассима" (The Princess Casamassima) Генри Джеймса (Henry James), опубликованного в 1886 году, (и можно с уверенностью сказать, что только Генри Джеймс мог дать такое название истории о террористе — выходце из рабочего класса) один — высококвалифицированный переплетчик, а другой — в равной степени квалифицированный фармацевт. К 1900 году "промышленный рабочий" стал синонимом словосочетанию "оператор машины", что подразумевало трудоустройство на фабрике совместно с сотнями, если не тысячами других людей. Эти фабричные рабочие и в самом деле были марксовыми пролетариями — существами без собственной социальной позиции, без политической власти, без экономической или покупательской способности.

Рабочие образца 1900-го — и даже 1913 года — не получали пенсий, не имели оплачиваемых отпусков, им не платили за работу во внеурочные часы, равно как и за работу по воскресеньям и в ночное время, у них не было страховок на случай болезни или старости (за исключением Германии), они не получали компенсаций по безработице (за исключение Британии после 1911 года) — словом, их труд никак не охранялся. Пятьдесят лет спустя, в 1950-х, промышленные рабочие составляли самую большую отдельную группу в каждой развитой стране, а доходы объединенных профсоюзами работников отраслей массового производства (которые доминировали тогда повсеместно) достигли уровня высшего среднего класса. Они были защищены всеобъемлющими страховками, имели и пенсии, и продолжительные оплачиваемые отпуска, и страхование на случай безработицы — либо "пожизненное трудоустройство" в качестве альтернативы. Но самое главное — они получили политическую власть. В Британии профессиональные союзы рассматривались как "подлинное правительство", обладавшее большей властью, нежели премьер-министр или парламент, — и примерно такая же ситуация сложилась повсюду. В Соединенных Штатах так же, как и в Германии, Франции и Италии, профессиональные союзы проявили себя как наиболее мощная и наилучшим образом организованная политическая сила страны. А в Японии, во время забастовок на предприятиях "Тойоты" и "Ниссана", они вплотную приблизились к тому, чтобы опрокинуть существовавшую систему и самим захватить власть.

Еще тридцать пять лет спустя, в 1990 году, промышленные рабочие и их союзы ушли в отступление. В численном отношении они стали меньшинством. Тогда как в 1950-е годы промышленные рабочие, которые производили или перевозили товары[2], составляли 2/5 американской рабочей силы, к началу 1990-х они насчитывали уже менее 1/5 — то есть не более, чем в 1900 году, когда их стремительное восхождение только начиналось. В других развитых странах свободного рынка это падение поначалу шло медленнее, но после 1980 года оно стало ускоряться уже повсеместно. К 2000 или 2010 году в любой развитой стране свободного рынка промышленные рабочие будут составлять не более восьмой части рабочей силы в целом. Мощь профсоюзов слабеет с той же скоростью.

В отличие от домашней прислуги, промышленные рабочие не исчезнут — во всяком случае, это произошло или произойдет с ними в той же степени, что и с сельскохозяйственными производителями. Но равно как традиционный мелкий фермер из производителя превратился в получателя дотаций, так же и традиционный промышленный рабочий все более становится вспомогательным работником. Его место уже занял "технолог" — некто, способный работать не только руками, но и оперировать теоретическим знанием. (Примерами могут служить компьютерные техники, техники рентгеновских установок и медицинских лабораторий и т. д., то есть все те, кто и составляют наиболее быстро растущую группу рабочей силы США после 1980 года.) И вместо класса — сплоченной, узнаваемой, определенной и осознающей самое себя общности — промышленные рабочие могут вскоре стать лишь очередной "инициативной группой" или "группой нажима".

Летописцы подъема промышленного рабочего склонны заострять внимание на эпизодах насилия, особенно на столкновениях забастовщиков с полицией, как это было в ходе забастовки Пульмана (Pullman) в Америке. Объяснение этому, вероятно, таково, что теоретики и пропагандисты социализма, анархизма и коммунизма — начиная с Маркса и продолжая до Герберта Маркузе (Herbert Marcuse) в 1960-х годах — только и делали, что непрестанно писали и говорили о "революции" и "насилии", хотя, вообще-то, подъем промышленного рабочего был удивительно ненасильственным. Все колоссальное насилие этого столетия — мировые войны, этнические чистки и т. д. — было скорее насилием сверху , нежели насилием снизу ; кроме того, оно никак не было связано с трансформациями общества, идет ли речь о сокращении числа фермеров, исчезновении домашней прислуги или подъеме промышленного рабочего. Фактически, никто больше даже не пытается преподносить эти великие потрясения как часть "кризиса капитализма", о котором стандартная марксистская риторика без устали твердила всего лет тридцать назад.

Вопреки марксистским и синдикалистским предсказаниям, подъем промышленного рабочего не дестабилизировал общество. Вместо того, это явление обернулось самым стабилизирующим социальным обстоятельством всего столетия, что и объясняет, почему исчезновение фермера и домашней прислуги не повлекло никакого социального кризиса. Как бегство с земли, так и бегство с домашней службы было актом добровольным. Фермеров и горничных не выставляли за дверь и не смещали с должностей — они трудоустроились в производственном секторе так скоро, как только смогли. Работа в промышленности не требовала тогда ни навыков, которыми они и не обладали, ни каких-либо дополнительных знаний. На самом деле фермеры в своей массе имели гораздо больше навыков, чем требовалось для того, чтобы стать рядовым оператором машины на заводе, выпускающем ту или иную массовую продукцию, — то же самое можно сказать и о многих из числа бывшей домашней прислуги. Конечно, работа в промышленности вплоть до Первой мировой войны оставалась очень низко оплачиваемой — однако это было лучше, чем занятие фермерством или работа по дому. В Соединенных Штатах промышленные рабочие до 1913 года — а в отдельных странах, включая Японию, и до Второй мировой войны — вынуждены были отрабатывать многочасовой рабочий день. Однако их трудовой день длился все же меньше, чем у фермеров и домашней прислуги. Более того, они отрабатывали лишь определенные часы: остаток дня принадлежал только им, чего нельзя сказать о тех, кто трудился на фермах или прислуживал по дому.

В книгах по истории отражены убожество ранних стадий развития промышленности, нищета промышленных рабочих и их эксплуатация. Рабочие и в самом деле жили в убожестве и нищете, их и в самом деле эксплуатировали. Однако они жили лучше тех, кто трудился на фермах или прислуживал по дому, да и обращались с ними в общем и целом тоже гораздо лучше, чем с фермерами или прислугой.

Подтверждением всему этому служит тот факт, что младенческая смертность сократилась немедленно после того, как фермеры и домашняя прислуга переместились в сектор промышленного производства. Исторически города никогда не воспроизводили самое себя. Своим существованием они были обязаны постоянному притоку все новых и новых "рекрутов" из сельской местности — и так было до середины XIX столетия. Однако с распространением фабричного производства города становятся центрами роста населения. Отчасти это явилось результатом нововведений по охране общественного здоровья: мер по очистке воды, сбору и переработке мусора, карантинных противоэпидемических мер, прививок против болезней. Эти меры, которые по большей части только и были эффективны в городах, противодействовали — или, по крайней мере, сдерживали — опасностям, неизбежным при скоплении больших масс населения, опасностям, которые делали традиционный город опытной площадкой для распространения чумы. Однако важнейшим отдельным фактором экспоненциального сокращения младенческой смертности по мере расширения процесса индустриализации, конечно же, является улучшение условий жизни, вызванное ростом фабричного производства. И жилье, и питание просто-напросто стали лучше, в то время как тяжелый труд и производственные травмы сказывались на качестве жизни все меньше. Сокращение младенческой смертности — и вместе с ней взрывной рост численности населения — обнаруживает однозначную корреляцию только с одним обстоятельством: индустриализацией. Фабрика на заре индустриализации действительно представляла собой "сатанинскую мельницу" из великой поэмы Вильяма Блейка (William Blake). Однако и сельская местность не являлась "зеленой и прелестной землей Англии", которую воспевал тот же Блейк, — она была вполне живописной, но еще более сатанинской трущобой.

Промышленный труд открывал фермерам и домашней прислуге некую возможность. Фактически, это была первая возможность, которую социальная история предоставила им для существенного улучшения себя и своей жизни, без необходимости эмигрировать. В последние 100 или 150 лет в развитых странах свободного рынка каждое новое поколение получило возможность ожидать существенных улучшений своей жизни по сравнению с предшествующими поколениями, и главной причиной такой ситуации явилось то, что фермеры и домашняя прислуга могли стать и стали промышленными рабочими.

Поскольку промышленные рабочие сконцентрированы в группах, оказалась возможной систематическая работа над производительностью их труда. Начиная с 1881 года, за два года до смерти Маркса, систематическое изучение характера работы, ее задач и инструментов увеличили производительность ручного труда в общей сложности от 3 до 4 процентов в год в среднем, что суммарно, за 110 лет, привело к 50-кратному росту выпуска продукции на каждого рабочего. На этом держатся все экономические и социальные доходы прошлого столетия, и вопреки тому, что "каждый знал" в XIX веке — не только Маркс, но и все консерваторы вместе взятые (такие, как Дж. П. Морган, Бисмарк и Дизраэли), — практически все эти доходы достались промышленному рабочему: половина их в форме резкого сокращения продолжительности рабочего дня (составлявшего от 40% в Японии до 50% в Германии), другая половина — в форме 25-кратного роста реальных зарплат промышленных рабочих, которые производят или перевозят товары.

Таким образом, существовало немало весьма и весьма состоятельных причин для вполне мирного, а отнюдь не насильственного или — упаси Боже — революционного, подъема промышленного рабочего. Однако что может объяснить тот факт, что падение промышленного рабочего оказалось в той же степени мирным и почти полностью свободным от социального протеста, от переворотов, от серьезных нарушений общественного порядка, по крайней мере в Соединенных Штатах?

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://artyushenkooleg.livejournal.com/580764.html

Эра социальной трансформации. ЧАСТЬ-2.

Восхождение "работника знаний"

Подъем класса, приходящего на смену промышленным рабочим, — отнюдь не возможность для этих последних. Это вызов им. Появляющаяся новая доминирующая группа — не кто иные, как "работники знаний". Само это словосочетание было неизвестно сорок лет назад. (Я предложил его в 1959 году в книге "Приметы завтрашнего дня" (Landmarks of Tomorrow).) К концу текущего столетия число "работников знаний" достигнет 1/3 — или даже более — части всей рабочей силы в Соединенных Штатах — пропорции, которой производственным рабочим так никогда и не удалось достичь, за исключением военного времени. Труд большинства из них будет оплачиваться, по крайней мере, столь же высоко (но скорее даже выше), как труд производственных рабочих в их лучшие времена. И все это — не говоря о том, что новые рабочие места открывают гораздо больше возможностей для профессионального, карьерного и личностного роста.

Но — и это очень большое "НО" — огромное большинство новых профессий требуют квалификаций, которыми промышленный рабочий никогда не обладал и к овладению которыми он весьма плохо приспособлен. Они требуют изрядного формального образования и способности к овладению и применению теоретических и аналитических знаний. Они требуют иного подхода к работе и иного склада ума. Более того, они требуют наличия навыка постоянного обучения. Таким образом, уволенные промышленные рабочие не могут просто переместиться на работу, требующую специальных знаний, или в сферу услуг — то есть поступить так, как в свое время сделали, переместившись в производственный сектор, фермеры и домашняя прислуга, потерявшие привычную работу. По крайней — очень крайней — мере, для этого им придется сменить свои основные установки, ценности и убеждения.

В завершающие декады нашего столетия численность промышленной рабочей силы сокращалась быстрее и до наименьшего предела именно в Соединенных Штатах, чем в любой другой развитой стране — в то время как промышленное производство росло там быстрее, чем в любой другой развитой стране, за исключением Японии.

Этот разрыв обострил самую давнюю и непростую проблему Америки: положение черных. В течение пятидесяти лет, прошедших после окончания Второй мировой войны, экономическое положение афро-американцев в США улучшалось быстрее, чем любой другой группы населения во всей американской социальной истории — или в социальной истории любой другой страны. Доходы 3/5 черного населения Америки достигли уровня среднего класса; перед Второй мировой войной число таковых составляло лишь 1/20. Однако половина этой группы достигла уровня доходов среднего класса, не занимая при этом те рабочие места, что традиционно занимает средний класс. После Второй мировой войны все больше и больше черных перемещаются в сектор массового производства, становясь "синими воротничками", объединенными профессиональными союзами, — то есть занимая такие рабочие места, где зарплаты достигают уровня среднего класса и даже высшего среднего класса, но где не требуется ни образования, ни особого мастерства. В то же время это именно те рабочие места, которые теперь с наибольшей скоростью исчезают с рынка. Что самое изумительное в этой ситуации, так это не то, сколь много черных не получили образования, но сколь много их имеют его. В послевоенной Америке для любого чернокожего молодого человека наиболее рациональным в экономическом смысле поведением было стремление не задерживаться в школе, но оставлять учебу при первой же возможности и поскорее получать работу в массовом производстве, благо подобных предложений было в изобилии. Как результат, процесс падения промышленного рабочего затронул американских черных непропорционально больнее, чем кого бы то ни было — в количественном отношении, а в качественном даже еще сильнее. Это скомпрометировало самую эффективную ролевую модель в черном сообществе Америки: хорошо оплачиваемый промышленный рабочий, с солидной страховкой, медицинским полисом и гарантированной пенсией на случай отставки — и не обладающий при этом ни каким-то профессиональным мастерством, ни особым образованием.

Конечно, черные в США составляют меньшинство населения и рабочей силы. Подавляющему же большинству — в основном белым, но также латиноамериканцам и азиатам — падение промышленного рабочего принесло до изумления мало беспокойства и ничего такого, что можно было бы назвать переворотом (в образе жизни или мировоззрении). Даже в сообществах, некогда полностью зависимых от предприятий массового производства, после того как эти предприятия вышли из бизнеса или резко сократили число занятых (как это произошло в сталелитейных городках западной Пенсильвании и восточного Огайо, например, или таких автомобильных центрах, как Детройт и Флинт в Мичигане), показатели безработицы для не-чернокожего взрослого населения в течение нескольких коротких лет упали до уровня, едва превышающего средний по США — что означает уровень, едва превышающий американскую норму "полной занятости". Даже в таких сообществах не наблюдалось радикализации американских "синих воротничков".

Единственное объяснение, которое можно здесь предложить, таково, что для не-чернокожих сообществ "синих воротничков" развитие ситуации не стало неожиданностью, сколь бы нежелательными, болезненными и пугающими последствиями оно не обернулось для отдельных рабочих и их семей. Психологически — хотя возможно, только в плане ценностей и отнюдь не эмоций — промышленные рабочие Америки должны были быть готовы принять как правильное и нужное перемещение на рабочие места, где необходимо наличие формального образования и где платят скорее за знания, чем за ручной труд — и не важно, требует ли он особого мастерства или нет.

Перемещение это было в основном завершено в Соединенных Штатах к 1990 году или около того. Но пока это произошло только в Соединенных Штатах. В других развитых странах свободного рынка — в Западной и Северной Европе и в Японии — аналогичный процесс в 1990-х только начинался. Тем не менее в этих странах он, несомненно, будет теперь скоротечным, возможно даже, он будет протекать здесь быстрее, чем первоначально в США. Падение промышленного рабочего в развитых странах свободного рынка окажет значительное воздействие и на остальной мир. Развивающиеся страны не могут более рассчитывать на то, чтобы и дальше основывать свое развитие на относительных преимуществах своего рынка труда — то есть на дешевой промышленной рабочей силе.

Существует глубокая уверенность, особенно у должностных лиц профсоюзов, что падение "синих воротничков" в развитых странах было в значительной степени, если не полностью, вызвано переводом производства в "оффшоры" — страны с обильными запасами неквалифицированного труда и низкими ставками зарплат. Однако это не так.

Тридцать лет назад существовало кое-что в подтверждение подобной уверенности. Япония, Тайвань, а позже Южная Корея и в самом деле (как детально объясняется в моей книге 1993 года "Посткапиталистическое общество" (Post Capitalist Society)) достигли своих начальных преимуществ на мировом рынке, причем сделали это едва ли не за одну ночь, путем сочетания изобретения Америки — обучения работников для достижения ими максимально возможной производительности труда — с такими затратами на выплату зарплат, которые были характерны еще для доиндустриальной эпохи. Однако эта "технология" совершенно перестала работать с 1970 или 1975 года.

В 1990-х гг. лишь незначительная доля промышленных товаров, импортированных в США, производилась за рубежом по причине низкой стоимости труда. Тогда как общий объем импорта в США в 1990 году достигал около 12% валового дохода на душу населения, импорт из стран с существенно более низкой оплатой труда составлял менее 3% — и только половину этого импорта составляла промышленная продукция. Посему практически ничего из снижения занятости в американском промышленном производстве с 30-35-процентного уровня до 15-18% (по отношению к рабочей силе в целом) может быть отнесено на счет перемещения производства в страны с низким уровнем зарплат. Основную конкуренцию промышленному производству Америки — например, в автомобилестроении, производстве стали, среднем машиностроении — составили такие страны, как Япония и Германия, где оплата труда долгое время была равной уровню Соединенных Штатов, если порой не превосходила его. Единственное относительное преимущество, которое сейчас идет в счет, заключается в приложении знания — как, например, в японском совершенном по качеству управлении, своевременных доставках и стоимости, исходящей из уровня цен, или в услугах, предлагаемых средними по размеру немецкими или швейцарскими инженерными компаниями. Это тем не менее означает, что развивающиеся страны не могут более рассчитывать на развитие за счет низкой оплаты труда. Они также должны учиться основывать его на применении знания — и это тогда, когда большинство из них (Китай, Индия и значительная часть Латинской Америки, не говоря уж о черной Африке) должны будут подыскивать рабочие места для миллионов необразованных и неквалифицированных молодых людей, пригодных разве что для "сине-воротничковых" промышленных профессий вчерашнего дня.

Однако перемещение в сторону труда, основанного на знании, представляет в не меньшей степени огромный социальный вызов и для развитых стран. Несмотря ни на что, индустриальное общество оставалось в сущности традиционным обществом в его базисных социальных отношениях производства. Однако возникающее общество — то, которое держится на знании и на "работниках знания", — уже иное. Это первое общество, в котором ординарные люди — и это означает: большинство людей — не зарабатывают в поте лица на свой каждодневный хлеб. Это первое общество, в котором "честный труд" не означает мозолистых рук. И это первое общество, в котором не все выполняют одинаковую работу, как это было тогда, когда большинство населения в любой стране составляли фермеры, или, как казалось всего 40 или 30 лет назад, должно было случиться с операторами машин.

Все это гораздо больше, нежели социальное изменение — это изменение в человеческом состоянии. Что это означает — каковы ценности, обязательства, проблемы нового общества — мы не знаем. Но мы знаем, что многое будет другим.

Возникновение "общества знаний"

"Работники знания" не станут большинством в "обществе знания", но во многих, если не во всех развитых обществах они составят наибольшую отдельную группу населения и рабочей силы. И даже там, где их будут превосходить по численности другие отдельные группы, "работники знания" создадут возникающему "обществу знаний" его особый характер, его лидерство, его социальную позицию. Они могут не быть правящим классом "общества знаний", но они уже стали его лидирующим классом. И по своим характеристикам, социальной позиции, ценностям и ожиданиям они фундаментально отличаются от любой группы, которая когда-либо в истории занимала лидирующее положение в обществе.

Прежде всего, "работники знания" получают доступ к рабочим местам и социальному положению через посредство формального образования. Изрядная доля работы, основанной на знании, требует высоко развитых навыков ручного труда и предполагает значительный объем ручной работы. Крайним примером является нейрохирургия. Способность нейрохирурга к выполнению своей работы основывается на формальном образовании и теоретическом знании. Отсутствие профессиональных ручных навыков дисквалифицирует нейрохирурга как такового. Однако сами по себе профессиональные ручные навыки — не важно, сколь совершенные — никогда и никому не позволят стать нейрохирургом. Образование, которое требуется для работы в нейрохирургии и других отраслях, основанных на знании, может быть приобретено только посредством формального обучения — оно не может быть обретено через простое ученичество.

Работа, основанная на знании, чрезвычайно различается по объему и типу требуемого формального знания. Какая-то работа характеризуется довольно низкими требованиями, а другая требует знаний такого типа, какими обладает нейрохирург. Но даже если требуемое знание само по себе достаточно примитивно, только формальное образование может обеспечить его.

Образование станет центром "общества знания", а школа — его ключевым институтом. Каким знанием должен обладать каждый? Что означает "качество" в учебе и обучении? Поиск ответов на эти вопросы с неизбежностью окажется в центре внимания "общества знания" и станет центральной темой политики. По факту, проблема приобретения и распределения формального знания может занять такое же место в политике "общества знания", какое в течение более двух или трех столетий, которые мы привыкли называть "эрой капитализма", занимала в нашей политике проблема приобретения и распределения собственности и доходов.

Очевидно, что в "обществе знания" все больше и больше знаний, и особенно знаний передовых, будет приобретаться значительное время спустя после завершения формального обучения и во все возрастающей степени это будет происходить через посредство образовательных процессов, которые отнюдь не сосредоточиваются на традиционной школе. Однако в то же время показатели школ и их основные ценности станут привлекать все возрастающее внимание общества в целом, которое не будет рассматривать школу как профессиональную проблему, которая благополучно может быть дана на откуп "воспитателям".

Также можно с уверенностью предсказывать, что мы придем к переопределению того, что означает быть образованным человеком. Традиционно — и особенно в течение последних 300 лет (пожалуй, с 1700 года или около того, по крайней мере на Западе, но примерно с того же времени и в Японии) — образованным человеком считался тот, кто обладал неким предписанным запасом формального знания. Немцы называли такое знание allgemeine Bildung , или кругозором[3], а англичане (и, следуя им, американцы XIX столетия) — the liberal arts, или либеральными гуманитарными науками. Образованным человеком во все большей степени будет считаться тот, кто научился учиться и продолжает учиться, в особенности путем формального образования, в продолжение всей его или ее жизни.

В этом процессе присутствуют и очевидные опасности. Например, общество может с легкостью опуститься до того, чтобы сделать упор на формальных дипломах, а не на реальной способности к выполнению той или иной работы. Оно может пасть жертвой конфуцианских чиновников-мандаринов — опасность, к которой американские университеты особенно восприимчивы. С другой стороны, оно может и переоценить готовое к немедленному использованию, "практическое" знание и недооценить важность фундаментальных знаний вместе с мудростью.

Общество, в котором доминируют "работники знания", находится в опасности нового классового конфликта: между значительным меньшинством "работников знания" и большинством населения, которое будет продолжать зарабатывать на жизнь традиционным образом — будь то ручной труд, квалифицированный либо нет, или работа в сфере услуг, также квалифицированная либо нет. Производительность труда, основанного на знании, — остающаяся ужасающе низкой — станет экономическим вызовом "общества знания". От нее будет зависеть конкурентоспособность каждой отдельной страны, каждой отдельной отрасли промышленности, каждого отдельного общественного института. Производительность работника, занятого в сфере услуг или в областях, не связанных с знанием, станет социальным вызовом "общества знания". От нее будет зависеть способность "общества знания" обеспечивать населению приличные доходы, а вместе с ними — достоинство и статус работников отраслей, не связанных с знанием.

Ни одно общество в истории не сталкивалось с такими вызовами, но в равной степени новинкой являются и возможности "общества знания". Впервые в истории в "обществе знания" возможности лидерства будут открыты для всех. Кроме того, возможности приобретения знаний более не будут зависеть от получения некоего предписанного образования только в каком-то определенном возрасте. Учение станет индивидуальным, личностным инструментом — доступным каждому в любом возрасте, — хотя бы потому, что множество знаний и умений можно будет приобрести посредством новых обучающих технологий.

Еще одно подразумеваемое обстоятельство заключается в следующем: то, сколь успешно отдельная личность, организация или страна преуспевают в овладении знанием и применении его, станет ключевым фактором, определяющим их конкурентоспособность. "Общество знания" неизбежно станет гораздо более конкурентным, чем любое другое общество, которое мы до сих пор знали, — по той простой причине, что со ставшим всем доступным знанием уже не найдется извинений для низкой отдачи труда. Более не будет "бедных" стран — будут только невежественные страны. И то же самое будет справедливо в отношении отдельных компаний, отраслей и организаций всех сортов. Это будет справедливо и для отдельных людей. По факту, развитые общества уже стали бесконечно более конкурентными для своих граждан, чем были общества начала этого столетия, не говоря уж о еще более ранних.

Я говорил в основном о знании, хотя более аккуратным определением будет "знания" во множественном числе, потому что знание "общества знания" будет фундаментальным образом отличаться от того, что считалось знанием в более ранних обществах, — и фактически от того, что и сейчас считает знанием широкая публика. Немецкая версия знания allgemeine Bildung или англо-американская liberal arts имеют очень мало общего с делом жизни отдельного человека. Они делали акцент не столько на каком бы то ни было применении знания, сколько на человеке и на его развитии — если даже, как это было с либеральными гуманитарными науками XIX столетия, не вменяли себе в особую заслугу полное отсутствие какой бы то ни было практичности. В "обществе знания" знание по большей части существует только в своих приложениях. Ничего из того, что знает техник рентгеновской установки, не может быть применено в исследовании рынка или, например, в преподавании истории средних веков. Потому костяк рабочей силы в "обществе знания" будут составлять крайне узко специализированные работники. По факту, это вообще ошибка — говорить об "универсалах-многостаночниках". Кого мы во все большей степени будем подразумевать под таким определением, так это люди, которые научились быстро приобретать дополнительные специализации с целью перемещения с одного рабочего места на другое (например, из области исследований рынка в сферу управления или из среднего медицинского персонала в больничную администрацию). Однако "универсалы" в том смысле, в котором мы привыкли говорить о них, имеют шансы рассматриваться скорее как дилетанты, нежели как образованные люди.

И это также определенная новинка. Исторически рабочие были универсалами. Они делали то, что должно было быть сделано — на ферме ли, по дому, в мастерской ремесленника. Такое положение дел оставалось справедливо и для промышленных рабочих. Однако "работники знания" — и не важно, примитивно ли их знание или является передовым, обладают ли они изрядным запасом его или совсем малым — по определению будут узко специализированными работниками. Приложение знания эффективно лишь тогда, когда это знание специализировано — и даже чем более узко специализированным является знание, тем более оно эффективно. Это правило работает для техников, которые обслуживают компьютеры, рентгеновские установки или двигатели боевых самолетов, — и в равной степени оно применимо к той работе, которая требует самого передового знания, будь то исследование в области генетики или астрофизики либо постановка первого представления новой оперы.

Итак, еще раз: поворот от знания к знаниям открывает личности огромные возможности. Он делает возможной как таковую карьеру "работника знания". Однако он содержит и множество новых проблем и вызовов. Впервые в истории он требует от людей, обладающих знанием, принять ответственность за то, чтобы сделать себя понимаемыми другими людьми, не обладающими такой же базой знаний.

Как работают знания

Та установка, что знание в "обществе знания" должно быть узко специализированным, для того чтобы быть продуктивным, подразумевает два новых требования: (1) "работники знания" трудятся в командах, и (2) если "работники знания" не являются служащими той или иной организации, они должны по крайней мере к ней присоединиться, быть приняты в ее члены.

Сегодня немало рассуждают о "командах" и "командной работе". Большинство из этих рассуждений исходит из ложного допущения, а именно — что мы никогда прежде не работали в командах. В сущности, люди всегда работали в командах; лишь очень немногие люди вообще в состоянии эффективно работать автономно. Фермер должен был иметь жену, а у всякой фермерши должен был быть муж — и эта пара работала как команда. И еще эта пара трудилась в команде со своими наемными работниками — лишних рук на ферме не бывает. Ремесленник тоже должен был иметь жену, в команде с которой он трудился: он брал на себя непосредственный ремесленный труд, а в ее ведении находились клиенты, подмастерья и ведение бизнеса в целом. И оба они трудились в команде с помощниками и подмастерьями. Столь много дискуссий сегодня предполагают, что существует только один вид команды, хотя в сущности их не так уж мало. Однако до теперешнего дня акцент делался на отдельном рабочем, а не на команде. По мере того как работа, основанная на знании, будет становиться столь же эффективной, сколь она является узко специализированной, команды будут превращаться в основные рабочие единицы, отодвигая на задний план отдельных рабочих.

Команда, которую навязывают нам сейчас — я называю ее командой "джаз-комби", — представляет собой лишь один вид команды. В сущности, этот вид команды наиболее сложно как собрать, так и заставить эффективно работать; кроме того, этот вид команды требует самого долгого времени для того, чтобы достичь должной отдачи. Нам придется учиться использовать разные виды команд для разных целей. Нам придется учиться понимать особенности команды — этому аспекту[пониманию]до сих пор уделялось самое малое внимание. Понимание команд, производственная отдача разных видов команд, их сила и ограничения, а также взаимодействие разных видов команд станут таким образом главными проблемами в управлении людьми.

В равной степени важным является второй скрытый смысл того факта, что "работники знания" — специалисты по необходимости: им самим необходимо работать в качестве членов какой-либо организации. Только организация в состоянии обеспечить преемственность, необходимую "работникам знания" для того, чтобы быть эффективными. Только организация может превратить специализированное знание "работников знания" в производственную отдачу.

Само по себе специализированное знание не приносит отдачи. Хирург не будет эффективен, если не поставлен диагноз — что в общем и целом не является задачей хирурга и даже находится вне его компетенции. В одиночку историк может быть весьма эффективен в своем исследовании и написании ученых трудов, но чтобы учить студентов, нужен вклад большого числа других специалистов — людей, чьей специальностью может быть литература, математика, другие области истории. Все это требует, чтобы специалист имел доступ к организации.

Таким доступом может стать работа в качестве консультанта или своего рода поставщика специализированных услуг. Однако для большинства "работников знания" это будет работа в качестве служащих (занятых на полных или неполных ставках) организаций — таких, как правительственные агентства, больницы, университеты, частный бизнес или профсоюзы. В "обществе знания" отдачу дает не отдельный человек. Человек — это скорее затратный центр, чем центр отдачи. Подлинную отдачу дает только организация.

Кто такой служащий?

Большинство "работников знания" будут проводить значительную часть своей трудовой жизни, если не всю ее, как "служащие". Однако значение этого слова будет отличаться от того, каким оно было традиционно — и не только в английском языке, но также в немецком, испанском и японском.

Каждый в отдельности, "работники знания" зависят от своих рабочих мест. Они получают оклад или зарплату. Их приняли на работу, их могут оттуда уволить. В юридическом смысле каждый из них — служащий. Однако всем коллективом они — капиталисты: во все возрастающей степени, посредством своих пенсионных фондов и других сбережений, служащие становятся собственниками средств производства. В традиционной экономике — и никоим образом не только в марксистской экономике — существует резкое различение между "фондом заработной платы", который полностью идет на потребление, и "фондом капитала", или той частью общего потока доходов, который остается в распоряжении для инвестиций. По большей части социальная история индустриального общества основывается, так или иначе, на взаимоотношениях между этими двумя "фондами", будь то конфликт или необходимое и выгодное сотрудничество и баланс. В "обществе знания" эти два "фонда" сливаются. Пенсионный фонд — это "отсроченные зарплаты" и, как таковой, это фонд заработной платы. Однако он также все больше становится главным источником капитала для "общества знания".

Возможно, еще более важно то, что в "обществе знания" служащие — то есть "работники знания" — владеют орудиями производства. Великая проницательность Маркса нашла свое выражение в той его мысли, что фабричный рабочий не владел и не мог владеть орудиями производства и потому он был "отчужден". Маркс обращал особое внимание на то, что рабочий никак не мог иметь в собственности, скажем, паровую турбину, как не мог он забрать ее с собой, переходя с одного рабочего места на другое. Капиталист должен был владеть паровой турбиной и контролем над ней. Во все большей степени подлинными инвестициями в "обществе знания" являются не инвестиции в машины и инструменты, но инвестиции в знание "работника знания", поскольку без такого знания машины — и не важно, сколь передовые и совершенные — остаются непродуктивными.

Исследователю рынка нужен компьютер, однако все чаще этот компьютер — собственность самого исследователя (и он может следовать за своим владельцем куда угодно). Настоящее "капитальное оборудование" в исследовании рынка — это знание рынков, соответствующей статистики и приложений исследования рынка к деловой стратегии, которое[знание]помещается "между ушами" исследователя (то есть в его голове) и является его или ее исключительной и неотчуждаемой собственностью. Хирург нуждается в операционных помещениях госпиталя и во всем его дорогостоящем капитальном оборудовании. Однако настоящей капитальной инвестицией этого хирурга являются 12 или 15 лет обучения и знания, которые он приобрел в результате, — все то, что хирург несет с собой из одного госпиталя в другой. И без его знания дорогостоящие операционные любого госпиталя — не более чем пустые траты и металлолом.

И это одинаково справедливо и в том случае, когда "работник знания" владеет каким-либо передовым знанием, как тот же хирург, и тогда, когда речь идет о простом и достаточно элементарном знании, как у младшего бухгалтера. В любом случае это инвестиции в знание, которые определяют, будет ли служащий продуктивен или нет, — и определяют больше, нежели инструменты, машины и капитал, предоставленные организацией. Промышленный рабочий нуждался в капиталисте бесконечно больше, чем капиталист нуждался в промышленном рабочем — основание для утверждения Маркса о том, что всегда будет существовать избыток промышленных рабочих, "промышленная резервная армия", которая позаботится о том, чтобы зарплаты по возможности не поднимались выше прожиточного минимума (вероятно, наиболее вопиющая ошибка Маркса). В "обществе знания" наиболее вероятное предположение для организаций — и несомненно, предположение, исходя из которого они должны вести свои дела, — то, что они нуждаются в "работниках знания" гораздо больше, чем "работники знания" нуждаются в них.

Средние Века были отмечены нескончаемыми дебатами об иерархии знаний (с философией, претендовавшей на то, чтобы считаться "королевой"). Мы давно уже оставили эти бесплодные споры. Нет высшего или низшего знания. Когда пациент жалуется на врастающий ноготь, ситуацией владеет хирург, специализирующийся на заболеваниях ног, а не на черепно-мозговых травмах, хотя последний специалист посвятил своему профессиональному образованию гораздо больше времени и распоряжается гораздо большими гонорарами. И если руководящего работника отправляют в зарубежную страну, то знание, в котором он или она более всего будет нуждаться — причем весьма спешно, — это свободное владение иностранным языком, то есть то, чем любой коренной житель этой страны овладел в возрасте примерно трех лет, причем без особых инвестиций. Знание "общества знания" — именно потому, что это знание только тогда, когда оно применено в действии, — обретает место и положение в иерархии в зависимости от ситуации. Иными словами, то, что является знанием в одной ситуации (свободное владение корейским языком для американского руководителя, командированного в Сеул), — лишь информация, причем не особо относящаяся к делу, когда тому же руководителю несколько лет спустя приходится думать о рыночной стратегии своей компании в Корее. Такая ситуация тоже в своем роде нова. Знания всегда рассматривались, так сказать, как неподвижные звезды, каждая из которых занимает свое собственное положение во вселенной знания. В "обществе знания" знания являются инструментами и, как для любых инструментов, их значение и положение в иерархии зависят от задачи, которая должна быть решена.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://artyushenkooleg.livejournal.com/580982.html

Эра социальной трансформации. ЧАСТЬ-3.

Управление в "обществе знаний"

Еще один дополнительный вывод: поскольку, в силу обстоятельств, "обществу знания" приходится быть обществом организаций, его центральным и отличительным органом является управление.

Когда наше общество заговорило об управлении, этот термин означал "управление бизнесом" — поскольку большой бизнес стал первым среди новых организаций, оказавшихся у всех на виду. Однако в последние полстолетия мы узнали, что управление является отличительным органом всех организаций. Все они нуждаются в управлении, пользуются ли они при том самим термином или нет. И все менеджеры занимаются одним и тем же делом, независимо от специфики своих организация. Всем им приходится сводить людей, каждый из которых обладает разным знанием, для совместного решения тех или иных задач. Всем им приходится обращать человеческие достоинства в продуктивную отдачу труда и нейтрализовать человеческие слабости. Всем им приходится продумывать, какие именно результаты желательны их организациям, — и затем определять, исходя из этого, конкретные цели. Все они несут ответственность за понимание того, что я называю "теорией бизнеса" — это предположения и допущения, на которых организация основывает свои действия и достижения и из которых организация исходит, решая, чего ей делать не следует. Все они должны продумывать стратегии, то есть средства, посредством которых цели организации превращаются в ее достижения. Всем им приходится определять ценности своей организации, ее систему поощрений и порицаний, наград и наказаний, ее дух и культуру. Во всех организациях менеджеры нуждаются и в знании управления (как особой деятельности и отдельной дисциплины знания), и в знании и понимании специфики своей организации как таковой — ее целей, ценностей, окружения, рынка, сути ее компетенций.

Как практическая деятельность управление очень старо. Наиболее успешным руководителем во всей истории, без сомнения, был некий египтянин, который 4500 или более лет назад впервые — не опираясь на какой бы то ни было прецедент — задумал пирамиду, разработал ее дизайн и построил ее, причем сделал все это в течение поразительно короткого времени. Та первая пирамида существует до сих пор… Однако как отдельная дисциплина знания управление едва достигает возраста 50 лет. Смутное ощущение ее необходимости впервые возникло примерно в годы Первой мировой войны, однако она так и не сложилась как самостоятельная дисциплина до Второй мировой, а затем появилась первоначально только в США. С тех пор управление остается наиболее быстро развивающейся новой функцией, а изучение его — наиболее быстро развивающейся новой дисциплиной. Ни одна другая функция в истории не возникала и не складывалась с такой скоростью, как управление в последние 50 или 60 лет, и, без сомнения, ни одна не достигала поистине всемирного размаха в столь краткий период.

В большинстве бизнес-школ управление по-прежнему преподается как охапка техник, таких, как составление бюджета и взаимоотношения персонала. Разумеется, как и в любой другой деятельности, в управлении есть свои инструменты и свои техники. Но так же, как анализ мочи (сколь бы важен он ни был) не является сущностью медицины, так и отдельные техники и процедуры не являются сущностью управления. Сущность управления заключается в том, чтобы сделать знания продуктивными. Иными словами, управление — это социальная функция. А в своем практическом проявлении управление — это подлинно либеральное искусство.

Социальный сектор

Старые сообщества — семья, деревня, приход и т. п. — едва не растворились в "обществе знания". Их место в значительной степени было занято новой единицей социальной интеграции — организацией. И если старое сообщество было неизбежной участью, то организация — это добровольное участие. Если старое сообщество притязало на личность полностью, то организация — это средство доступа к личности, инструмент. В течение 200 лет бушевала горячая дискуссия, особенно на Западе: являются ли сообщества "органическими" или они — просто продолжения людей, из которых состоят? Никто не стал бы утверждать, что новые организации — "органические". Очевидно, что это артефакт и творение человека, социальная технология.

Но тогда кто выполняет задачи сообщества? Две сотни лет назад какие бы социальные задачи ни выполнялись, во всех обществах они выполнялись местными сообществами. Теперь же очень немногие — если вообще какие-то — из тех же задач по-прежнему выполняются старыми сообществами. Учитывая же, что старые сообщества более не контролируют своих членов или даже не "держат их в руках", они и не смогут выполнять свои прежние задачи. Люди уже не остаются на всю жизнь там, где они были рождены, — и в географическом смысле, и в смысле социального положения и статуса. "Общество знания" по определению является обществом мобильности. А все социальные функции старых сообществ — хорошо ли, плохо ли они выполнялись (а большинство и в самом деле выполнялось крайне неважно) — предполагали, что и личность, и семья остаются без движения. Однако сущность "общества знания" — это мобильность и в том, где некто живет, и в том, чем он занимается, и в том, к каким сообществам он присоединяется. У людей более нет корней. У них более нет соседского окружения, которое контролирует, каков их дом, чем они занимаются, да и какими следует быть их проблемам. "Общество знания" — это общество, в котором большее чем когда бы то ни было число людей могут быть успешными. И все потому, что, по определению, это также общество, в котором большее чем когда бы то ни было число людей могут упустить свое или, по крайней мере, остаться на вторых ролях. И хотя бы потому, что приложение знания к работе сделало развитые общества гораздо более богатыми, чем любое более раннее общество могло даже мечтать, любые неудачи — будь то бедность или алкоголизм, насилие в отношении женщин или преступность несовершеннолетних — рассматриваются как промахи общества.

Кто же тогда позаботится о социальных задачах в "обществе знания"? Мы ведь не можем игнорировать их, а традиционное сообщество не способно даже взяться за них.

Два ответа появились в последнее столетие или около того — ответ большинства и диссидентское мнение. Оба оказались неверными.

Ответ большинства появился более сотни лет назад, в 1880-х годах, когда Германия Бисмарка предприняла первые запинающиеся шаги в направлении государства всеобщего благосостояния. Вот это ответ: проблемы социального сектора может решать правительство, их нужно решать правительству, их должно решать правительство. Вероятно, этот ответ остается наиболее приемлемым для большинства людей, особенно в развитых странах Запада, — даже хотя большинство людей, вероятно, больше не верят в него так уже безоглядно. Но этот ответ был полностью опровергнут. Современное правительство, особенно после Второй мировой войны, повсюду превратилось в громадную бюрократическую машину по социальному обеспечению. И основная часть бюджета каждой развитой страны идет сегодня на обеспечение гарантированных прав — на оплату социальных услуг всех видов. Тем не менее в каждой развитой стране общество становится скорее все более слабым, нежели здоровым, а социальные проблемы только преумножаются. Правительству отводится важная роль в решении социальных задач — роль того, кто созидает политику, определяет стандарты и в значительной мере платит за всё. Однако как агентство, которое ведает социальными услугами, оно проявило себя почти полностью некомпетентным.

Я сформулировал диссидентское мнение в 1942 году в книге "Будущее человека индустриального" (The Future of Industrial Man). Я доказывал тогда, что новая организация — а 50 лет назад это означало предприятие большого бизнеса — должна бы стать сообществом, в котором личность сможет обрести статус и функцию, а сообщество, сложившееся на рабочем месте, становится именно таким, в котором и через посредство которого могут быть организованы социальные задачи. В Японии (хотя вполне независимо и без какой бы то ни было оглядки на меня) крупный работодатель — правительственное агентство или бизнес — и в самом деле во все большей степени предпринимал попытки служить в качестве сообщества для своих служащих. Пожизненная занятость является лишь одним подтверждением этого. Жилое строительство, предпринятое компанией, планы оздоровления, принятые компанией, отпуска, организованные компанией, и так далее — все это подчеркивало японскому служащему, что его работодатель, и особенно крупная корпорация, является сообществом — преемником вчерашней деревни и даже вчерашней семьи. Такая установка, впрочем, тоже не сработала.

Существует потребность, особенно на Западе, перевести служащего в большей степени под правление сообщества, сложившегося на рабочем месте. То, что сейчас называют "уполномочиванием", весьма сходно с вещами, о которых я говорил около 50 лет назад. Но все это еще на создает сообщества — так же, как не создает оно структуры, через посредство которой можно было бы попробовать разобраться с социальными задачами "общества знаний". По факту, все эти задачи — будь то образование или здравоохранение, аномалии и болезни развитого и, в особенности, богатого общества (такие, как алкоголизм и наркомания) либо же проблемы некомпетентности и безответственности (такие, какими страдает низший класс населения американского большого города) — находятся вне института, предоставляющего работу.

Верный ответ на вопрос "кто берет на себя заботу о социальных вызовах "общества знания"?": это не правительство и не организации, которые предоставляют работу. Ответ таков: это отдельный и новый социальный сектор.

Я полагаю, прошло менее 50 лет с тех пор, как в Соединенных Штатах впервые заговорили о двух секторах современного общества — об "общественном секторе" (правительстве) и о "частном секторе" (бизнесе). В последние же двадцать лет в США начали говорить и о третьем секторе — "неприбыльном" — таких организациях, которые во все большей степени берут на себя заботу о социальных вызовах современного общества.

В Соединенных Штатах, с их традицией независимых и конкурирующих церквей, такой сектор существовал всегда. Даже сейчас церкви являются самой крупной отдельной частью социального сектора Соединенных Штатов, получающей почти половину средств, отчисляемых благотворительным организациям, и около трети времени из того, что тратят на благотворительную деятельность отдельные добровольцы. Однако внецерковная часть социального сектора являлась в США сектором роста. В начале 1990-х в стране было зарегистрировано около миллиона неприбыльных и/или благотворительных организаций, выполняющих работу социального сектора. Преобладающее большинство их — порядка 70% — появились на свет в последние 30 лет. И большинство из них обслуживает сообщества, будучи сильнее озабоченными жизнью на этой земле, нежели в царстве небесном. Какие-то из этих организаций, конечно же, имеют религиозную направленность, но по большей части это не церкви. Их можно было бы назвать "около-церковными" организациями, вовлеченными в решение специфических социальных задач — таких, как реабилитация алкоголиков, наркоманов и преступников или начальное школьное образование. Однако даже внутри церковного сегмента социального сектора организации, которые показали свою способность к росту, являются радикально новыми. Таковы "пасторальные" церкви, которые сосредоточиваются на духовных потребностях личностей, особенно образованных "работников знания", а затем перенаправляют духовную энергию своих подопечных на работу с социальными вызовами и социальными проблемами сообществ — в особенности, конечно же, городских сообществ.

Мы по-прежнему говорим об этих организациях как о "неприбыльных", но это юридический термин. Он не означает ничего кроме того, что, в соответствии с американским законодательством, эти организации не платят налоги. Однако основаны ли они как неприбыльные или нет, это в сущности не отражается на их функциях и поведении. Многие американские больницы с 1960 или 1970 года стали "прибыльными" и юридически организованы как бизнес-корпорации. Однако они функционируют точно так же, как и традиционные "неприбыльные" больницы. Что действительно имеет значение, так это не юридические основания, но то, что институты социального сектора имеют частный круг задач. Правительство требует уступчивости; оно создает правила и следит за их соблюдением. Бизнес предполагает, что ему платят; он обеспечивает общество товарами и услугами. Институты социального сектора нацелены на изменение человеческого существа. "Продукт" школы — это студент, который чему-то научился. "Продукт" больницы — исцеленный пациент. "Продукт" церкви — прихожанин, жизнь которого стала меняться. Задача организаций социального сектора — создавать человеческое здоровье и благополучие.

Все больше организации социального сектора служат и другой, в равной степени важной, цели: они создают гражданство. Современное общество и современный образ правления так разрослись и стали столь сложными, что гражданство — то есть ответственное участие — стало в них более невозможным. Все, что мы можем делать как граждане, — это голосовать раз в несколько лет и своевременно платить налоги.

Как доброволец института социального сектора, отдельный человек снова кое на что способен. В Соединенных Штатах, где в силу давней независимости церквей существует продолжительная традиция добровольческой деятельности, в 1990-х годах почти каждый второй взрослый работал, по крайней мере, три часа — а часто и пять — в неделю как доброволец в организации социального сектора. Среди других стран только Британия имеет подобную традицию, хотя она достигла там гораздо меньшего размаха (отчасти потому, что Британское государство всеобщего благосостояния является гораздо более всеобъемлющим, но еще более потому, что там существует государственная церковь — финансируемая государством и управляемая как государственная служба). Вне англо-говорящих стран традиция добровольческой деятельности не очень развита. По факту, современное государство в Европе и Японии с открытой неприязнью относится ко всему, что отдает добровольческим духом, — в особенности Франция и Япония, где добровольческую деятельность считают античным порядком и подозревают в ней принципиально подрывной характер.

Однако даже в этих странах положение дел меняется, потому что "общество знания" нуждается в социальном секторе, а социальный сектор нуждается в добровольце. В то же время "работники знания" также нуждаются в сфере, где они могли бы действовать как граждане и создавать сообщество. Рабочее место не дает им такой возможности. Ничто не было опровергнуто быстрее, чем понятие "человека организации", которое столь широко было принято всего 40 лет назад. Фактически же, чем более некто оказывается удовлетворенным своей работой, основанной на знании, тем более ему становится необходимой отдельная сфера социальной деятельности.

Многие организации социального сектора станут партнерами правительства — как в случае столь многих "приватизаций", когда, например, город платит за уборку улиц, а работу выполняет подрядчик "со стороны". В американском образовании в следующие 20 лет все более и более будут оперировать оплаченными правительством ваучерами, которые позволят родителям определять детей в избранные по их усмотрению школы — либо публичные, поддерживаемые налогами, либо частные, зависящие в основном от доходов, приносимых теми же ваучерами. Эти организации социального сектора — хотя и являющиеся партнерами правительства — также открыто конкурируют с правительством. Система взаимоотношений между ними еще должна быть разработана, несмотря на то что практического прецедента подобных отношений не существует.

Что составляет отдачу организаций социального сектора, и особенно тех из них, которые — будучи неприбыльными и благотворительными — существуют без оглядки на финансовую дисциплину, также должно еще быть определено. Мы знаем, что организации социального сектора нуждаются в управлении, однако вопрос, что означает для них управление, только начинает изучаться. Что касается управления неприбыльными организациями, мы во многих отношениях находимся в этом вопросе почти там же, где были 50 или 60 лет назад с изучением управления предприятиями бизнеса: работа только начинается.

Однако одна вещь уже вполне очевидна. "Общество знания" должно быть обществом, состоящим из трех секторов: общественного сектора правительства, частного сектора бизнеса и социального сектора. И я смею утверждать, что нам становится все более очевидно, что через социальный сектор современное развитое общество снова сможет создать ответственное и достижимое гражданство и снова сможет предоставить отдельным личностям — особенно "работникам знания" — сферу, в которой они смогут проявить себя, преобразуя общество и воссоздавая сообщество.

Эра социальной трансформации. ЧАСТЬ-4.

Школа как центр общества

Знание стало ключевым ресурсом, определяющим как военную, так и экономическую мощь нации. И это знание может быть приобретено только через обучение. Знание не "привязано" к какой-то одной стране — оно портативно: знание может быть создано везде где угодно, быстро и дешево. Наконец, знание по определению изменчиво. Знание как ключевой ресурс фундаментальным образом отличается от традиционных ключевых ресурсов экономики — земли, труда и даже капитала.

То, что знание стало ключевым ресурсом, означает существование мировой экономики, а также то, что мировая экономика — более, чем национальная экономика — находится под контролем. Каждая страна, каждая отрасль и каждый бизнес окажутся во все более конкурентном окружении. Каждая страна, каждая отрасль и каждый бизнес должны будут в своих решениях предусматривать свою конкурентную позицию в мировой экономике и конкурентоспособность своей компетенции в знании.

Общий политический курс и частные политики в каждой стране по-прежнему сосредоточены на внутренних вопросах. Лишь немногие (если вообще найдутся такие) политики, журналисты или государственные служащие обращают внимание на то, что происходит за пределами их собственной страны, при обсуждении нововведений — таких, как налоги, регулирование бизнеса или социальные траты. Так происходит даже в Германии — самой экспортно-ориентированной и зависящей от экспорта крупной стране Европы. Почти никто на Западе в 1990 году не задавался вопросом, чем обернутся для конкурентоспособности Германии необузданные траты ее правительства на Востоке.

Однако дальше это не будет работать. Каждой стране и каждой отрасли придется принять тот факт, что первостепенный вопрос — это не вопрос "Является ли некая мера желательной?", но "Каким будет воздействие[некой меры]на конкурентное положение страны или отрасли в мировой экономике?". Нам необходимо разработать в политике нечто аналогичное "декларации о влиянии на окружающую среду", которая сейчас требуется в США для любого правительственного действия, которое может повлиять на качество окружающей среды: нам нужна "декларация о воздействии на конкурентоспособность". Влияние на чье-то конкурентное положение в мировой экономике не обязательно должно стать определяющим фактором в принятии решений. Однако принимать решение, не рассмотрев этот аспект, стало просто безответственно.

В целом, тот факт, что знание стало ключевым ресурсом, означает, что позиция страны в мировой экономике будет во все большей степени определять ее внутреннее процветание. С 1950 года способность страны улучшать свои позиции в мировой экономике оставалась главным и, пожалуй, единственным фактором, определяющим ее успехи во внутренней экономике. Монетарная и фискальная политики при этом оставались — на радость или, по большей части, на беду — практически безотносительны к происходящему (с единственным исключением, касающимся правительственной политики создания инфляции, которая очень быстро подрывает как конкурентную позицию страны в мировой экономике, так и ее внутреннюю стабильность и способность к росту).

Первенство международных дел — давнее политическое предписание, берущее свое начало в европейской политике XVII века. После Второй мировой войны это правило было воспринято и американской политикой, хотя неохотно и только на случаи крайней необходимости. Оно всегда подразумевало, что военной безопасности отдается преимущество над внутренней политикой, и весьма похоже, что и дальше оно будет означать то же самое, идет ли речь о "холодной войне" или нет. Однако первенство международных дел приобретает теперь новое измерение: то, что конкурентное положение страны в мировой экономике — и это касается отдельной отрасли и организации — должно стать первейшим, на что обращается внимание во внутренней политике и внутренних стратегиях. Это остается справедливым и для страны, которая лишь в малой степени вовлечена в мировую экономику (если еще останутся такие), и для бизнеса, который лишь в малой степени вовлечен в мировую экономику, и для университета, который рассматривает себя как полностью внутреннее учреждение. Знание не знает границ. Нет внутреннего знания и знания международного. Есть только Знание . И по мере того, как знание становится ключевым ресурсом, остается только мировая экономика, даже если отдельная организация в ее повседневной деятельности продолжает оперировать в пределах национального, регионального или даже локального окружения.

Как может функционировать правительство?

Социальные задачи все больше выполняются отдельными организациями, каждая из которых и была создана для выполнения одной и только одной социальной задачи, будь то образование, здравоохранение или уборка улиц. Общество, таким образом, быстро становится плюралистическим, но наши социальные и политические теории все еще предполагают, что не существует других центров власти кроме правительства. Разрушение или, по крайней мере, воздаяние должного бессилию всех других властных центров было толчком западной истории и западной политики на 500 лет, с XIV века и впредь. Эта "кампания" достигла кульминации в XVIII и XIX веках, когда те ранние институты, которым удалось выжить — например, университеты и церкви, — стали государственными органами, а их функционеры — государственными служащими (исключение составили только Соединенные Штаты). Однако затем, начиная с середины XIX века, возникли новые центры, первым из которых стало современное предприятие бизнеса, появившееся около 1870 года. И с тех пор новые организации появляются на свет одна за другой.

Новые институты общества организаций — профессиональные союзы, современная больница, мега-церковь, исследовательский университет — не имеют интересов в общественной власти. Они не хотят быть "правительствами". Однако они требуют — и в самом деле нуждаются в — автономии в том, что касается их непосредственных функций. Даже в разгар сталинизма менеджеры важнейших промышленных предприятий оставались в значительной степени хозяевами на своих предприятиях, а отдельные отрасли были в значительной степени автономны. Так же обстояли дела с университетами, исследовательскими лабораториями, военными.

Во вчерашнем "плюрализме" — в обществах, в которых контроль был разделен между разными институтами, (в феодальной Европе в средние века и в Японии времен Идо, в XVII и XVIII столетиях) — плюралистические организации пытались контролировать все, что бы ни происходило в их сообществах. Во всяком случае, они пытались предотвратить влияние любой другой организации на любой из аспектов жизни или на любой институт в пределах своих владений. Однако в обществе организаций каждый из новых институтов занимается только своими собственными задачами и миссией, не претендуя на власть над чем бы то ни было еще. Однако это также не означает ответственности за всё остальное. Кто же тогда побеспокоится об общей пользе, об общем добре?

Это всегда составляло центральную проблему плюрализма, и ранний плюрализм не разрешил ее: проблема остается, хотя в новом виде. До сих пор она рассматривалась как налагающая ограничения на социальные институты — не позволяя им, следуя своей миссии, функции или интересу, делать чего-то, что покушалось бы на общественное владение или нарушало бы общественную политику. Все антидискриминационные законы — затрагивающие различия по признаку расы, пола, возраста, образовательного уровня, состояния здоровья и так далее, — которые особенно распространились в США в последние 40 лет, запрещают социально нежелательное поведение. Однако мы во все большей степени поднимаем вопрос социальной ответственности социальных институтов: что эти институты должны делать — в дополнение к исполнению своих прямых функций — для содействия общественному добру? А ведь это является требованием — хотя никто, кажется, не осознает его сущности — возврата к старому плюрализму, плюрализму феодализма: это требование, чтобы частные руки приняли общественную власть.

Это может представлять серьезную угрозу новым организациям, как предельно ясно показывает пример школ в США. Одной из важнейших причин устойчивого снижения способности школ выполнять свои прямые функции — то есть обучать детей элементарным навыкам знания, — конечно же, является то, что с 1950-х годов Соединенные Штаты стали все больше превращать школу в проводника социальных политик всех сортов: устранение расового неравенства, дискриминации в отношении всех других видов меньшинств, включая инвалидов, и так далее. Действительно ли нам удалось достичь какого-то прогресса в смягчении социальных недугов, остается в высшей степени спорным: пока что школы не подтвердили своей особой эффективности в качестве инструментов для социальных реформ. Однако превращение школы в орган социальных политик, без всякого сомнения, значительно подорвало ее способность достойно делать свое дело.

У нового плюрализма — новая проблема: как поддерживать способность новых институтов выполнять свои задачи и одновременно поддерживать сплоченность общества. Это делает возникновение сильного и действенного социального сектора вдвойне важным. И это дополнительная причина, почему социальный сектор будет становиться все более решающим для "общества знания" в плане если не его сплоченности, то отдачи.

Среди новых организаций, которые мы рассматриваем здесь, первым 120 лет назад возникло предприятие бизнеса. Потому вполне естественным был тот факт, что проблема появляющегося общества организаций вначале представлялась проблемой отношений правительства и бизнеса. Также вполне естественным было и то, что новые интересы первоначально виделись как экономические интересы.

Первая попытка вплотную заняться политикой возникающего общества организаций была посему нацелена на то, чтобы заставить экономические интересы служить политическому процессу. Первым, кто стал добиваться этой цели, был американец Марк Ханна (Mark Hanna), реставратор Республиканской партии в 1890-х гг. и во многих отношениях отец-основатель американской политики XX века. Его определение политики как динамического неравновесия между главными экономическими интересами — фермеров, бизнеса и труда — составляло основание американской политики вплоть до Второй мировой войны. По факту, Франклин Д. Рузвельт реставрировал Демократическую партию, переформулировав определение Ханна. Основная политическая позиция этой философии очевидна из заголовка наиболее влиятельной политической книги, написанной Гарольдом Д. Лассуэллом (Harold D. Lasswell ) в 1936 году, в годы "Нового курса" (New Deal), — "Политика: кто получает что, когда, как" (Politics: Who Gets >What, When, How).

Марк Ханна в 1896 году очень хорошо знал, что существует достаточно интересов помимо экономических. Для него было так же очевидно, как и для Рузвельта 40 лет спустя, что экономические интересы должны быть использованы для интеграции всех других интересов. Это остается допущением, как правило, лежащим в основе анализа американской политики — и фактически политики всех развитых стран. Однако это допущение более не является таким уж безусловным. В основе формулы Ханна лежит преставление о земле, труде и капитале как о существующих ресурсах, но знание — новый ресурс экономических достижений — само по себе не является экономическим феноменом.

Оно не может быть куплено или продано. Плоды знания — такие, как доход с патента — могут быть куплены или проданы, но знание, которое легло в основу этого патента, не может быть передано ни за какие деньги. Не важно, сколь много готов заплатить нейрохирургу страдающий пациент — тот не может продать и, конечно же, передать ему знание, лежащее в основе его доходов и способности выполнять свои обязанности. Приобретение знание имеет стоимость, как и приобретение чего бы то ни было другого, но приобретение знания не имеет цены.

Посему экономические интересы более не могут интегрировать все иные интересы. Как только знание превратилось в ключевой экономический ресурс, интеграция интересов — и вместе с ней объединение плюрализма современного образа правления — стала утрачиваться. Во все возрастающей степени неэкономические интересы становятся новым плюрализмом — специальными интересами, единичными организациями и так далее. Во все возрастающей степени политика — это не "кто получает что, когда, как", но ценности, каждая из которых рассматривается как абсолютная. Политика — это право на жизнь эмбриона в утробе матери против права женщины контролировать свое собственное тело и, соответственно, ее права на аборт. Это окружающая среда. Это достижение равенства для групп, причисленных к угнетаемым и дискриминируемым. И ни одна из этих проблем не является экономической — все они, в принципе, моральны.

С экономическими интересами возможны компромиссы (в чем и заключается вся сила политики, основывающейся на экономических интересах). "Полбуханки — тоже хлеб" — весьма многозначительное выражение. Однако половина младенца, как в библейской истории о суде царя Соломона, это не половина ребенка. Здесь компромисс невозможен. А для защитников окружающей среды половина вымирающих видов — это уже исчезнувшие виды.

Все это серьезно обостряет кризис современного образа правления. Газеты и комментаторы по-прежнему склоняются к тому, чтобы в экономических терминах рапортовать о том, что происходит в Вашингтоне, Лондоне, Бонне или Токио. Однако все больше и больше лоббистов, определяющих правительственные законы и правительственные действия, перестают быть лоббистами экономических интересов. Они сражаются за или против мер, которые они — а также те, кто им платит, — считают моральными, духовными, культурными. И каждая из этих новых моральных проблем, представленная новой организацией, претендует на то, чтобы быть абсолютной. Разделение их "буханки" — не компромисс: это измена.

Таким образом, в обществе организаций нет ни одной интегрирующей силы, которая стягивает отдельные организации в общество, а сообщество — в коалицию. Традиционные партии — возможно, наиболее удачные политические творения XIX столетия — более не в состоянии объединять расходящиеся точки зрения и группы в совместной гонке за властью. Они скорее превратились в поля сражений между группами, каждая из которых сражается за абсолютную победу и не удовлетворяется ничем иным, кроме полной капитуляции врага.

Потребность в социальных и политических инновациях

Двадцать первое столетие, по крайней мере в его первые декады, без сомнения, увидит продолжение социальных, экономических и политических беспорядков и вызовов. То, что я назвал "эрой социальной трансформации", еще не завершилось. Вызовы, которые маячат впереди, могут оказаться более серьезными и более устрашающими, чем те, что были созданы уже произошедшими социальными преобразованиями — социальными трансформациями ХХ века.

Однако у нас не будет даже единого шанса разрешить эти новые, неясно вырисовывающиеся, проблемы завтрашнего дня, если мы сначала не обратимся к вызовам, предложенным теми обстоятельствами, которые являются уже свершившимися фактами, — обстоятельствах, которые мы обсуждали в первых разделах этого очерка. Это приоритетные задачи. Только если взяться за них, можем мы надеяться достичь в демократических развитых странах свободного рынка социальной сплоченности, экономической мощи и правительственных способностей, необходимых для работы с новыми вызовами. Первоочередным делом для всех — для социологов, специалистов политических наук и экономистов; для занятых в сфере образования; для руководителей бизнеса, политиков и лидеров "неприбыльных групп"; для представителей всех слоев общества, будь они родителями, служащими, просто гражданами — является работа над этими приоритетными задачами, хотя лишь для немногих из них мы до сей поры имели прецеденты, не говоря уж об апробированных решениях.

· Нам придется до конца продумать идею образования — его цели, его ценности, его содержание. Нам придется научиться определять качество образования и его продуктивность, чтобы быть способными измерять и то, и другое и управлять ими.

· Нам нужна систематическая работа над качеством знания и его продуктивностью — остающимися все еще даже не определенными. Способность выполнять свои задачи, если не выживание, любой организации в "обществе знания" будет становиться все более зависимой от этих двух факторов. Но то же самое будет происходить и со способностью выполнять задачи, если не с выживанием, любого человека в "обществе знания". А какую ответственность несет знание? Каковы зоны ответственности "работника знания" и особенно человека, обладающего узко специализированным знанием?

· Во все возрастающей степени политика каждой страны — и в особенности любой развитой страны — должна будет отдавать первенство конкурентному положению своей страны во все более конкурентной мировой экономике. Любая предлагаемая внутренняя политика будет нуждаться в форме, ориентированной на совершенствование этой позиции или, по крайней мере, на уменьшение неблагоприятных воздействий на нее. То же остается справедливым для политик и стратегий любого национального института, будь то местное самоуправление, бизнес, университет или больница.

· Однако затем нам также придется развивать экономическую теорию, соответствующую состоянию мировой экономики, когда знание стало ключевым экономическим ресурсом и доминирующим, если не единственным, источником сравнительного преимущества.

· Мы начинаем понимать новый интегрирующий механизм — организацию. Но нам еще нужно думать и думать, как сбалансировать два явно противоречащих друг другу требования. Организации должны компетентно выполнять те единственные социальные функции, ради которых они и существуют: школа должна учить, больница — лечить, а бизнес — производить товары, услуги или капитал, чтобы предусмотреть будущие риски. Они могут делать это, только если они целеустремленно сконцентрированы на своей социальной миссии. Однако существует также потребность общества в том, чтобы эти организации взяли на себя социальную ответственность — работать над проблемами и вызовами сообщества. Все вместе эти организации и есть сообщество. Появление сильного, независимого, жизнеспособного социального сектора — не общественного и не частного — является, таким образом, главной необходимостью общества организаций. Однако самого по себе этого еще не достаточно: организации как общественного, так и социального секторов должны разделить работу с социальным сектором.

· Вопросы функций правительства и его функционирования должны стать центральными для политической мысли и политического действия. Мега-государство, которому потакало это столетие, не проявило себя ни в тоталитарной, ни в демократической версии. Оно не выполнило ни одного из своих обещаний. Правительство противоборствующих лоббистов тоже не является ни особенно эффективным, ни особенно привлекательным — по факту, это паралич. При этом эффективное правление никогда не было нужно более, чем в нашем остро конкурирующем и быстро меняющемся мире, в котором угрозы, созданные загрязнением физического окружения, сопоставимы только с угрозами всемирного загрязнения вооружением. А у нас нет даже начал политической теории или политических институтов, необходимых для эффективного правления в обществе организаций, основанном на знании.

Если двадцатый век был веком социальных трансформаций, двадцать первому веку нужно стать веком социальных и политических инноваций, чья природа не может быть ясна нам сейчас так, как очевидна их необходимость.

http://www.archipelag.ru/geoeconomics/osnovi/leader/transformation/

Ароморфозы и параллельная эволюция. ЧАСТЬ-1.

А.В.Марков

Доклад, прочитанный в институте Общей Генетики 18 марта 2004 г.

См. также обновленную англ. версию этого доклада: PARALLELISMS DURING MAJOR EVOLUTIONARY TRANSITIONS (2010)

Введение

В последние десятилетия существенно изменились представления о том, каким образом происходили в ходе эволюции крупнейшие прогрессивные изменения (ароморфозы). Оказалось, что во многих случаях переход на более высокий уровень организации происходит не в какой-то одной эволюционной линии, а в нескольких, развивающихся параллельно. При этом отдельные признаки, из которых складывается "ароморфоз", иногда появляются в разных линиях почти одновременно, а иногда – в разное время и даже в разном порядке. Прогрессивные признаки постепенно накапливаются, пока наконец в одной или немногих линиях они не соберутся все вместе.

В этом ярко проявляется закономерный характер эволюции. В какой-то момент словно начинает носиться в воздухе новая "идея" – например, идея млекопитающих. И многие разные группы, не сговариваясь, начинают развиваться в одном и том же направлении, хотя и немножко разными путями.

Сейчас многие палеонтологи пришли к тому, что наличие многочисленных параллелизмов при становлении нового крупного таксона, является скорее правилом, чем исключением. Исключением скорее нужно считать отсутствие параллелизмов и строгую монофилию.

Я расскажу о нескольких ярких примерах таких параллельных явлений при формировании новых групп.

Птицы: «орнитизация»

Знаменитый археоптерикс, восемь скелетов которого найдено в Германии в отложениях позднеюрского возраста.

(щелкните на слайде, чтобы увеличить)

Очень долго это существо, сочетающее признаки хищных динозавров-теропод и птиц, считалось классическим примером переходной формы и блестящим подтверждением эволюционной теории. Пока археоптерикс был единственной известной "полуптицей – полурептилией", ситуация казалась простой. От динозавров произошел археоптерикс, от археоптерикса – настоящие птицы.

Но последовали новые находки, которые, как водится, вместо того чтобы еще более прояснить ситуацию, сильно ее запутали. Во-первых, выяснилось, что археоптерикс был совсем не одинок.

В отложениях мелового периода обнаружилось множество близких к археоптериксу существ, обладающих смесью птичьих и динозавровых признаков. Этих странных птиц назвали «Энанциорнисами», т.е. «противоптицы», чтобы подчеркнуть, что они не имеют прямого отношения к настоящим птицам.

Археоптерикс и его родичи энанциорнисы действительно очень близки к хищным динозаврам – тероподам. Хотя у них выработались многие "птичьи" признаки, никаких переходов от них к настоящим птицам обнаружить не удалось. То есть у этих форм не обнаруживается тенеденции к постепенному приобретению тех птичьих особенностей, которых им "не хватало", чтобы стать настоящими птицами.

Зато обнаружились, причем в большом количестве, разнообразные переходы от хищных динозавров к энанциорнисам или по крайней мере – к каким-то птицеподобным созданиям! Оказалось, что многие мелкие хищные динозавры в разное время приобретали различные птичьи черты. Найдено довольно много видов динозавров с настоящими перьями. Либо перья возникали как средство планирования при прыжках с ветки на ветку (у древесных динозавров дромеозаврид), либо для ускорения бега – у быстро бегающих наземных форм.

Археоптерикс и его родня - энанциорнисы, несомненно, произошли от динозавров. Но предками настоящих птиц они скорее всего не являются. Это тупиковая ветвь, вымершая в конце мелового периода и не оставившая потомков. Археоптерикс представляется ближайшим родственником манирапторных динозавров на основании: сохранения у него в передней конечности первого, второго и третьего пальцев – уникальной особенности тероподных динозавров, отличающей их практически от всех наземных четвероногих (у настоящих - веерохвостых птиц в кисти сохраняются второй, третий и четвертый пальцы); наличия эктоптеригоида и субквадратной формы коракоида; утраты четвертого вертлуга и заметного слияния третьего вертлуга с большим на бедре; особенностей строения таза с увеличенной передней и уменьшенной задней частью подвздошной кости, с узкой седалищной костью и нижним положением лобковой кости; специализированного строения первых хвостовых позвонков и др. признаков.

Недавно найдены совсем уже ни в какие ворота не лезущие "четырехкрылые" динозавры, такие как микрораптор, которые, скорее всего, умели неплохо летать. Крупные перья, явно предназначенные для полета, были у них не только на передних конечностях, но и на задних! Судя по всему, в разных группах некрупных хищных динозавров в юре и раннем мелу шел процесс независимой (параллельной) орнитизации, то есть "оптичивания".

В итоге у археоптерикса не осталось ни одного "птичьего" признака, который не был бы найден у тех или иных динозавров (раньше такими признаками считались перья, крючковидные отростки на ребрах и вилочка). Зато те признаки, которые есть у веерохвостых птиц, но отсутствуют у динозавров, не обнаружены ни у археоптерикса, ни у его ящерохвостых родственников (гетероцельные позвонки, большие лобные кости, двухголовчатая квадратная кость, подвижное сочленение между коракоидом и лопаткой, при удлиненной форме этих двух костей, истинное интертарзальное сочленение в пяточном суставе и ряд других особенностей).

Предков настоящих (веерохвостых) птиц, очевидно, нужно искать в более древних эпохах. Наш крупнейший палеоорнитолог Е.Н.Курочкин убежден, что птицы произошли вовсе не от пернатых динозавров, не от археоптерикса и не от энанциорнисов, а от более древних пресмыкающихся, а именно - позднетриасовых текодонтов. Эта группа рептилий была "общим предком" и птиц, и динозавров.

Лучшим из обнаруженных до сих пор "кандидатов" на роль птичьего предка среди текодонтов является протоавис, найденный в позднетриасовых отложениях США в 1983 г. Хотя протоавис был наземным животным и не умел летать, у него имеются важнейшие птичьи признаки, которых нет ни у археоптерикса, ни у энанциорнисов, ни у пернатых динозавров. Это особенности плечевого пояса (разделенные палочковидный коракоид и саблевидная лопатка), тазового пояса (ямки для сложных почек с внутренней стороны подвздошных костей) и черепа (большая черепная коробка и орбитальные окна); гетероцельные позвонки.

Таким образом, движение в «птичью» сторону началось еще в триасе у текодонтов; линия, приведшая к настоящим птицам и идущая, возможно, от протоависа, не сразу достигла эволюционного успеха. Вначале доминировала «энанциорнисовая» линия, идущая от хищных динозавров – теропод. Причем птичьи признаки приобретались параллельно в нескольких линиях динозавров, поэтому говорят о «процессе орнитизации теропод». Эта линия оказалась тупиковой. Только после ее вымирания в конце мела «настоящие» (веерохвостые) птицы заняли освободившееся экологическое пространство и достигли подлинного расцвета.

Из последних китайских находок – очень древняя, раннемеловая веерохвостая птица.

Членистоногие: «артроподизация»

Следующий пример, который мы рассмотрим – происхождение членистоногих. Становление этой группы, по-видимому, протекало не менее причудливыми путями, чем становление птиц.

Анализ эмбриологических и сравнительно-анатомических данных привел к появлению еще в прошлом веке гипотез происхождения членистоногих от предков, близких по строению к личинке многих ракообразных – науплиусу, или от многосегментных животных, с гомономной сегментацией и одинаковыми конечностями, вроде современных жаброногих ракообразных. И, конечно, казалось очевидным, что предками членистоногих были полихеты.

Однако палеонтологические данные пока не дали подтверждения этим стройным и логичным теориям. Вместо ожидаемых переходных форм между полихетами и членистоногими были обнаружены весьма причудливые создания с всевозможными странными сочетаниями признаков артропод и каких-то червей, но даже не обязательно полихет.

Поначалу эволюционистов "обнадежила" сприггина – мягкотелое животное вендского периода, которое вроде бы имело ожидаемое сочетание признаков: цельную "голову" в форме полумесяца, напоминающую головной щит трилобита, и длинное тело, состоящее из одинаковых сегментов с длинными придатками, напоминающее многощетинковых червей.

Но если внимательно присмотреться к отпечаткам сприггины, можно заметить, что конечности у нее располагаются не попарно друг напротив друга, как у всех без исключения кольчатых червей и членистоногих, а в шахматном порядке (как если бы левую половину ее тела сдвинули относительно правой на полсегмента вперед или назад). Такая "билатеральная симметрия со сдвигом" специалистам по сравнительной анатомии казалась совершенно немыслимой. Абсолютно непонятно, как росло тело сприггины, как формировались сегменты (и вообще – можно ли это назвать сегментами?), как были устроены ее кровеносная и нервная системы, структура которых определяется у полихет механизмом образования сегментов…

Еще лучше эта "невероятная" сегментация видна у других вендских форм, напоминающих примитивных членистоногих – например, у вендии.

Надо сказать, что и все остальные вендские животные, напоминающие кольчатых червей или примитивных членистоногих, "сдвинуты" таким же образом. Здесь показано несколько таких животных. Состоят ли они в родстве с настоящими кольчецами и членистоногими или те произошли от каких-то других, неизвестных нам предков; возможно ли эволюционное превращение "сдвинутой" симметрии в нормальную – до сих пор неизвестно.

Вот еще одно такое животное – дикинсония. Найден отпечаток ее пищеварительной системы, и видно, что отростки кишечника тоже располагались в шахматном порядке, в соответствии с сегментацией. Ясно. что это не членистоногие и не полихеты. Сейчас этих животных выделяют в особый вымерший тип – Проартикулята.

Забавно, что очень похожая сегментация имеется и у прикрепленных, стебельчатых вендских животных – петалонам. Которые уже совсем непохожи ни на кольчецов, ни на членистоногих.

Что ж, если вендская мягкотелая фауна дала больше новых загадок, чем ответов на старые вопросы, может быть, уникальные находки более поздних – кембрийских мягкотелых животных скажут нам больше?

Самое богатое местонахождение кембрийских мягкотелых называется Бёрджес Шейл и находится в Канаде. То, что было там найдено, привело ученых в полное замешательство. Чего стоят одни названия, которые они дали этим "возмутительным" тварям, опять, как и вендские существа, не пожелавшим вписываться в красивые и стройные умозрительные схемы сравнительных анатомов и эволюционистов-теоретиков!

Одно из животных получило название "галлюцигения". Палеонтологи, видимо, долго протирали очки, впервые увидев отпечаток этого существа.

На первых найденых отпечатках было видно по три конечности на каждом сегменте: два твердых "шипа" и одно мягкое "щупальце". Правда, возмутительной вендской "симметрии со сдвигом" здесь уже не было, симметрия галлюцигении – вполне правильная, билатеральная, но еще неизвестно, что хуже – ноги в шахматном порядке или по три ноги на сегменте! Сначала предполагали, что галлюцигения ходила на парных "шипах", а "щупальца" в один ряд располагались у нее на спине.

Потом, к счастью, нашлись другие отпечатки, на которых удалось разглядеть, что "мягких щупалец" на каждом сегменте было все-таки два, а не один. Так появилась более правильная (по крайней мере, более правдоподобная) реконструкция галлюцигении. Животное перевернули вверх тормашками и поставили на парные "щупальца", а "шипы" стали просто защитными придатками, вроде игл морского ежа. В таком виде галлюцигения напоминает, хоть и очень отдаленно, современных онихофор.

Надо сказать, что в Бёрджес Шейл нашли и других онихофор, больше похожих на современных (Aysheaia).

Но все "приключения" галлюцигении меркнут по сравнению с уникальной судьбой другого среднекембрийского монстра – аномалокариса. Отдельные части тела этого хищного чудовища (некоторые экземпляры достигали почти двух метров в длину) сначала находили по отдельности и описывали как разные организмы. Удивительная "медуза" с дыркой посередине оказалась ротовым диском аномалокариса. Внутренний край "дырки", как выяснилось, был усажен острыми зубами.

Вот эти остатки, изначально описанные как креветки, оказались хватательными конечностями необычного хищника.

Только когда были найдены первые полные отпечатки аномалокариса, ученые поняли, как было устроено это существо. Вот реконструкция этого животного. Сегментированное тело с "плавательными лопастями" напоминает некоторых кольчатых червей. Однако передние хватательные конечности (бывшие "креветки") и крупные глаза на стебельках – в точности как у членистоногих.

Мягкотелая фауна Бёрджес Шейл и других подобных местонахождений в Китае, США и Гренландии открыла перед учеными целую галерею удивительных существ с разнообразными причудливыми сочетаниями признаков кольчецов и членистоногих. Все это очень мало похоже на постепенный, плавный переход от одного типа к другому. Вот, например, опабиния (вверху слева) – животное, явно близкое к аномалокарису, но лишенное членистых приротовых придатков. Вместо них у опабинии имеется некий складной хоботок.

По-видимому, отдельные признаки членистоногих формировались независимо в разных группах червеобразных организмов. Эти признаки перекомбинировались и смешивались, образуя самые неожиданные комбинации. В целом этот процесс получил название «артроподизации» (так же как и в эволюции птиц стал применяться термин «орнитизация»). Возможно, не обошлось здесь и без горизонтального межвидового обмена генами (такой перенос могли осуществлять вирусы).

Большую роль в крупных эволюционных перестройках могут играть мутации регуляторных генов, в частности, гомеозисные мутации, в результате которых свойства одних сегментов проявляются у других. Можно в принципе допустить, что в результате подобной мутации от организмов, похожих на аномалокариса (с единственной парой членистых конечностей, развившихся специально для схватывания добычи), могли буквально в одночасье произойти формы, имеющие такие конечности на всех сегментах туловища.

Антропогенез: новые находки показывают, что эволюция гоминид вовсе не была линейной. Гоминизация.

Еще сравнительно недавно антропогенез представлялся в целом линейным процессом. От «обезьян» произошли австралопитеки, от них – Гомо хабилис, от него – питекантропы (архантропы), от них – неандертальцы (палеоантропы), от них – кроманьонцы (неоантропы), т.е. современные люди.

Сейчас в результате многочисленных новых находок стало ясно, что гоминиды были большим и разнообразным семейством, эволюция которого протекала вовсе не линейно и не однонаправленно, а с тупиковыми ветвями, мозаичным распределением признаков и множеством параллелизмов.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://artyushenkooleg.livejournal.com/581748.html