February 11th, 2014

Мои твиты

Экзамен на толерантность

Всего не сдавших экзамен на толерантность набралось немного. Два автобуса. Всем не больше четырнадцати, в основном парни. Некоторые, судя по всему, были радикалами, но большинство срезались на каком-то пустяке, поэтому вид у них был крайне напуганный. Особенно жалко смотрелся смазливый парень с модной косой челкой. Он рыдал и звал папу. Полицейскому пришлось даже подойти и пару раз ткнуть его электродубинкой. Окружного психолога Стивенсона парень заинтересовал. Он нашел его папку и посмотрел, на чем тот срезался.
– Гомофоб, – задумчиво пробормотал он. – Интересный случай.
С него он решил и начать. Дав соответствующие распоряжения, он пошел в свой кабинет. На столе уже все стояло. Чашечка кофе, пачка расслабляющих сигарет и успокоительная настойка. Когда парня ввели, он сразу подвинул стакан с последним и предложил:
– Выпей!
Тот взял стакан в руки, подозрительно принюхался и поставил его обратно.
– Спасибо, я не пью, – прошептал он.
Стивенсон удивился, но промолчал. Он взял в руки папку, демонстративно открыл ее и начал читать.
– Майк Иванофф, четырнадцать лет, нормальная семья, пять родителей, занимаетесь танцами, хорошие оценки, – Стивенсон вздохнул. – Хорошие перспективы стать полноценным членом общества. И вдруг такой прокол. Что случилось?
– Я не смог… – тихо ответил Иванофф и заплакал.
– Не смогли? – удивился Стивенсон. – Странно, вы разве не знали, что будет экзамен. Не читали билеты? Не ходили на подготовительные курсы.
Иванофф продолжил рыдать.
– Я и там не смог, – выдавил он.
– Срезались вы как я вижу, но гомосексуальном половом акте…
Парень только кивнул. Стивенсон только покачал головой. Затем встал, подошел к Иваноффу и погладил его по голове.
– Мой друг. Вы же знаете, как долго наше общество борется с проявлением гомофобии? Какой путь проделали мы, чтобы искоренить пещерное мышление? Знаете в чем смысл этого экзамена?
– Да, – выдавил парень.
– Наверное, нет, – покачал головой Стивенсон. – Если бы знали, обязательно избавились бы от всех страхов еще на курсах. Вам же предлагали партнеров?
Тот только кивнул.
– Вот. А вы затянули все до экзаменов. И бездарно там провалились. И ладно, если бы вы относились ко всяким этим верующим радикалам. Нет, ты красивый мальчик, из хорошей семьи… Пойми мы не можем допустить в наше общество варваров. Это не просто секс с мужчиной, это сакральный акт! Приобщение к светлым идеалам равноправия и свободы. Ну и конечно, наглядная демонстрация твоей готовности воспринимать принципы нашего содружества… Знаешь, что тебя ждет теперь?
– Нет, – прошептал тот.
– Колоний для несовершеннолетних! А это не только достаточно суровые условия жизни, без Интернета и других радостей. Это еще и принудительный секс.
– Но насиловать – это же преступление, – выдавил Иванофф.
– В твоем случае, это для перевоспитания.
Парень затрясся.
– Не хочу тебя пугать. Тем более что у тебя есть неплохие шансы избежать всего этого.
– Какие?
– Пересдача. Можно прямо сейчас. Тут есть специальная комната…
Договорить психолог не успел. Парень буквально взорвался. Откуда-то в его руках оказалась тонкая цепь, которой он хлестнул по лицу Стивенсона. Тот всхлипнул и от боли на несколько секунд потерял сознание. Когда он пришел в себя, то обнаружил себя плачущим на полу, а сверху на него поставили стул, прямо ножками на ладони.
– Где документы на воспитанников, – шипел ему в ухо Иванофф.
– В шкафу, – выдавил психолог и попытался закричать.
Не получилось даже открыть рот. Он просто провалился в темноту. А когда в следующий раз пришел в себя, то обнаружил привязанным к столу. Рук он уже не чувствовал.
– Где документы на Марию Дональдсон? – снова сипел в ухо этот ужасный подросток. – В шкафу их нет.
– Ее… ее… ее… – от ужаса он просто не мог выдавить ни слова.
– Я тебе сейчас отрежу яйца, – продолжил шептать Иванофф. – Куда вы ее дели?
– Ее списали… Она покончила с собой…
– Как? Сука! Как? Ее привезли только четыре дня назад! – неожиданно закричал он.
– Сложный случай, – прошептал в ужасе психолог. – Сеансы групповой терапии…
– Pizdecvam, – непонятно выругался парень.
Психолог снова попытался закричать, но только почувствовал, как что-то холодное прикасается к его шее…
Ему не повезло. Если бы Стивенсон остался жив, как ученому, ему было бы интересно наблюдать за первой сексуальной контрреволюцией.

http://www.alterlit.ru/publications/34145/

Король дизайна-1

Король дизайна

Юрий Соловьев — о технической эстетике, художественном конструировании и прочих иносказаниях запретного в СССР слова «дизайн», о яхте для Дуайта Эйзенхауэра и деловых купаниях с Эдуардом Шеварднадзе, о Знаке качества — предмете всесоюзного вожделения и поводе для ненависти, а также о печальной судьбе «Русской водки» на экспорт

«Предметный мир, который окружает человека на улице, дома и на производстве, создается промышленностью. Однако наша промышленность в своем большинстве предлагает неудобные и некрасивые изделия. Уродливые вещи сопровождают советского человека всю жизнь, с момента рождения и после смерти». За год до распада СССР Юрий Соловьев, создатель системы отечественного промышленного дизайна, был приглашен к Михаилу Горбачеву — и этими словами подписал фактическую капитуляцию перед тем, против чего он выступал всю свою жизнь. В интервью «Итогам» 93-летний патриарх технического конструирования продолжает рассказ о поражениях и победах советского дизайна.
— Среди ваших коллег бытует мнение, что советский промышленный дизайн начался в 1959 году — со знаменитой американской выставки в Сокольниках, которую посетили Никита Хрущев и Ричард Никсон, в то время вице-президент США. Можно ли так сказать?
— Никак нельзя. Более того, я ее в то же время раскритиковал: примитивнейшая выставка. Нам привезли очень хорошие экспонаты, но все вместе это не создавало гармонии. Системы не было... К слову, после Никсона к нам должен был приехать президент США Эйзенхауэр. Никита Сергеевич Хрущев захотел показать ему страну с моря — кавказский берег, красота — и заказал яхту для Эйзенхауэра. Был объявлен конкурс. Конкурс выиграл я и, соответственно, мое Архитектурно-художественное бюро. Впервые я — человек без оконченного инженерного образования — был назначен главным конструктором и главным дизайнером одновременно. Мне очень помог Сергей Владимирович Ильюшин. Знаменитый авиаконструктор учился вместе с моим отцом в Академии имени Жуковского — более того, наши семьи жили по соседству в общежитии для студентов академии; с тех самых пор Ильюшин относился ко мне как к сыну... Яхта была построена, но Эйзенхауэр так и не приехал. Хрущев посмотрел и сказал: «По-буржуазному, но мне очень нравится». По моему проекту выстроили четыре изделия: два на Черном море, одно на Балтийском, еще одну яхту разместили на Тихом океане. Проект получил название «Официальная морская яхта СССР». Куда они с тех пор делись — понятия не имею.
А системный подход к дизайну начался у нас, во ВНИИТЭ.
— Как удалось выйти с отраслевого уровня на всесоюзный?
— В 1957 году Юрия Максарева — на тот момент первого замминистра судостроительной промышленности, курировавшего наше бюро, — назначили председателем Государственного научно-технического комитета. Как-то сижу у себя в кабинете, Максарев мне звонит: «У меня в гостях — руководитель британского Дизайн-центра лорд Пол Райли. Его интересует то, что мы можем в области дизайна» — слово, таким образом, уже было в ходу, но официально все еще не признавалось. Я сказал: «Юрий Евгеньевич, показать ничего не могу, нет помещения для выставки». Максарев сказал: «Устроим у нас» — в здании комитета, улица Горького, 9. Привезли планшеты, показал свои проекты — вагоны, троллейбус, суда... Все прошло успешно. Максарев говорит: «Надо выходить с отраслевого на всесоюзный уровень. Готовь предложение, как развить художественное конструирование в стране» — видите, еще одно определение для дизайна. И еще одно я использовал в предложении — создать Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики, ВНИИТЭ. В апреле 1962 года институт после многих проволочек был создан. Постановление подписал Алексей Косыгин. Три вуза начали подготовку дизайнеров — впервые в стране со времен Вхутемаса. Десять филиалов, 1700 сотрудников — то, на что мы вышли очень скоро. Это произвело впечатление во всем мире.
— За несколько лет до создания ВНИИТЭ советские СМИ познакомили страну с вашим проектом... шкафа, который одновременно может стать столом и кроватью. Проект, по оценке журналистов, обещал небольшую революцию в советской мебельной промышленности. Что с ним стало?
— Мне он до сих пор нравится. Такой шкаф я спроектировал для студентов Московского университета — для общежития в высотке главного здания МГУ. Шкаф занимал мало места, чрезвычайно удобно. Но не поставили его в МГУ, и не заинтересовался никто. Сплошь и рядом такое было. Мой коллега Игорь Долматовский уже во ВНИИТЭ осуществил проект автомобиля-такси. На моем опытном производстве был создан вместительный и очень экономичный автомобиль из пластмассы — двигатель у него был сзади. На полметра короче «Волги», но просторнее и вместительнее. Можно даже коляску с ребенком перевозить. Полгода это такси ездило по улицам Москвы. Руководство проект полностью одобрило. Председатель Совмина Косыгин дал указание Минавтопрому: «Разработать мероприятия, обеспечивающие производство специализированного автомобиля-такси, доложить в двухмесячный срок». Но по факту на это указание наплевали. Автопром не захотел осваивать такси Долматовского — не их же проект, удар по самолюбию... К тому времени в СССР все двигалось с мертвой точки только в приказном порядке и под постоянным давлением. Одним из его инструментов был Знак качества — можно сказать, советский двигатель технического и потребительского прогресса.
— Как вышло, что отдел экспертизы вашего ВНИИТЭ стал истиной в последней инстанции, чье заключение позволяло получить либо не получить Знак качества на ту или иную отечественную продукцию? Производственники вас боялись — и ненавидели.
— Я знаю. Потому что в большинстве случаев я Знак качества не давал. Еще в конце 50-х я ознакомился с работой обществ защиты потребителей в Великобритании — и время от времени разговаривал на тему «вот бы завести что-то подобное у нас». Такие разговоры я заводил ровно до того момента, когда мне вроде как с юмором сказали: «Ты от кого хочешь защитить нашего покупателя — от советской власти, что ли?» Введение в конце 60-х Знака качества, по сути, позволило вернуться к этому вопросу. Мы во ВНИИТЭ впервые ввели в научный обиход слово «эргономика». Оценивали изделия по удобству пользования — это первый критерий, по эстетической выразительности и по технологическому совершенству. Посмотрите, как назывались наши отделы — отдел художественного конструирования машиностроения, отдел художественного конструирования товаров народного потребления...
Что же касается Знака качества, у меня сложились хорошие отношения с председателем Госстандарта. Он издал приказ, по которому ни одно изделие — товар народного потребления — не имело возможности получить знак без одобрения ВНИИТЭ.
— А если на другом конце провода — отраслевой министр или начальник главка? Или обласканный Москвой генеральный директор, который на все желания жить красиво отвечает обычным советским словом «план». Или даже двумя словами: «социалистические обязательства».
— Кто только не звонил по поводу Знака качества — и мне, и моим сотрудникам. Директора, министры, секретари обкомов и крайкомов... Ко мне однажды пришел генеральный директор АЗЛК Валентин Коломников и в достаточно вольной форме поинтересовался, почему мы не даем добро на Знак качества для автомобиля «Москвич». Я ответил: «Вероятно, это произошло потому, что автомобиль «Москвич» не отвечает соответствующим критериям и до Знака качества недотягивает». Коломников пытался меня в чем-то убедить и ушел, своего не добившись. Вновь он появился недели через две и попросил положительное заключение в гораздо более вежливой форме, чем в первый раз. По-видимому, Валентин Петрович попробовал отыскать иные пути и понял, что ВНИИТЭ ему никак не обойти — даже с помощью самых высоких инстанций. Наше мнение по поводу «Москвича», однако, не изменилось.
— Как при всем этом вам удалось пробить для ВНИИТЭ первую категорию оплаты труда — высшую в СССР?
— Убеждение, настойчивость. И возможность позвонить по так называемой первой вертушке из Комитета по науке и технике, к которому был приписан ВНИИТЭ. На этот звонок обязаны были откликаться все, у кого стояла вертушка, — а таких людей было очень немного, и все они управляли Советским Союзом. Мне удалось получить и первую категорию, и трехэтажное помещение для института на территории ВДНХ, и еще одно помещение — на Пушкинской площади, в цоколе здания газеты «Известия». Там в витринах была выставка ВНИИТЭ, новые изделия со Знаком качества. Вокруг этих витрин всегда были толпы народа.
— Попытаемся понять систему. Вот есть предприятие. Оно заказывает вашему институту дизайн того или иного изделия, платит за него деньги. Каков был средний процент внедрения ваших проектов в производство?
— Одно время — достаточно высокий, поскольку за этим, как правило, следовал Знак качества. Конечно, бывало так, что предприятия тратили у нас деньги для того, чтобы освоить бюджет, — ведь если у предприятия оставались средства, на следующий год бюджет срезали ровно на эту сумму. Но у меня во ВНИИТЭ было две формы финансирования. Из государственного бюджета — на научно-исследовательскую работу. А за проекты для предприятий — по хоздоговорам. В них было записано: если принятый ими проект не внедряется, то нам выплачивалась неустойка, и на этом дело заканчивалось.
— То есть для ВНИИТЭ невнедрение — в конечном итоге благо?
— Выходило так. По крайней мере, в этом случае у нас точно было меньше хлопот... Ситуация, конечно, абсурдная. Система как бы работала: в соответствии с указаниями и директивами предприятия заказывали у нас дизайн-проекты. Платили деньги, мы делали. Проект потом оказывался на стене в кабинете, допустим, генерального директора завода — его представляли гостям со словами «вот какую замечательную продукцию мы скоро освоим». А потом, когда начальство спрашивало: «А, собственно, где новая продукция?» — с завода отвечали, что проект чему-то не соответствует. Чаще всего — «ВНИИТЭ не знает технологию производства, поэтому на практике осуществить невозможно». Многие верили.
В какой-то момент мне это надоело. В середине 70-х я предложил Комитету по науке и технике и Министерству внешней торговли СССР пойти на эксперимент: пригласить самого лучшего западного дизайнера — чтобы он сделал десять проектов в точности по технологии, заявленной советскими предприятиями, с прицелом на возможный экспорт. Договорились со знаменитым американцем Раймондом Лоуи, моим приятелем; диапазон актуальных достижений — от комплексного дизайна для Coca-Cola, включая знаменитую бутылку, до космического модуля Skylab. Лоуи прилетел в Москву — не без приключений: он забыл получить советскую визу, посчитав, что приглашения от Совмина достаточно. Договор с ним подписали, работы он выполнил — включая, кстати, проект автомобиля «Москвич», — деньги ему заплатили. В производство, однако, пошел только холодильник «ЗиЛ», и то лишь через три года. При этом проект Лоуи сильно переврали. Впрочем, я в печальных результатах этого эксперимента и не сомневался.
Зато примерно тогда же мы отличились в Италии. Буквально на спор между мной и президентом итальянской фирмы Utita ВНИИТЭ получил заказ на дизайн-проект нового станка. Трехчасовая сдача проекта в Милане закончилась овацией со стороны сотрудников фирмы — что повергло в ужас переводчика: «Они с ума сошли. В театре — понятно, но аплодировать станку!» На волне успеха я было договорился с Раймондом Лоуи о создании первого в истории СССР совместного предприятия — в семидесятых-то: парижский филиал бюро Лоуи принимает заказы, ВНИИТЭ их выполняет. Ударили по рукам, получили — неслыханное дело — одобрение со стороны советских властей. Через какое-то время Лоуи связывается со мной: «Простите, Юрий, вынужден нарушить данное вам слово. Все заказчики отказываются от дизайн-проектирования в СССР — боятся, что Советы узнают об их новинках».
— Но наши разведки десятилетиями целенаправленно работали на то, чтобы стянуть что-либо технологически интересное — особенно в оборонной области: американские корни советской атомной бомбы общеизвестны. А тут и красть ничего не надо было бы.
— В оборонном производстве — да, страна могла многое. В том числе платить десятки тысяч рублей премии за военно-научные достижения каждому отличившемуся; я знаю и такие случаи. А за станок для Италии главный дизайнер проекта Александр Грашин тоже получил премию — 217 рублей. Притом что Минвнешторг наторговал лицензиями на этот станок на 80 тысяч долларов. И главное: если бы нашим гражданским предприятиям попали в руки западные новинки, даже в виде детальнейших рабочих чертежей, — все равно ничего бы не вышло. Не смогли бы внедрить. А чаще всего — не захотели бы.
— Но почему ничего подобного не захотели даже в такой статусной области, как экспорт русской водки — к которому вы тоже попытались приложить руку?
— В начале 70-х СССР заключил договор с PepsiCo: американцы строят здесь завод, а мы отправляем в США водку. Но выпускалась она в точно такой же бутылке, в которую разливали керосин либо скипидар — с пробкой-«бескозыркой». По этому поводу Косыгин имел неприятный разговор с главой PepsiCo. Обратились ко мне как к директору профильного института. Я подтвердил, что такое посылать на экспорт невозможно, и запроектировал другую бутылку. В Финляндии мой друг и коллега Тимо Сарпанева сделал образцы, они безумно всем понравились — штоф с завинчивающейся пробкой. Таких бутылок и стопок к ним изготовили двадцать комплектов (десять из них я, признаться, зажал). Но в «Союзплодоимпорте» отказались использовать эту бутылку. Я предложил разместить заказ на ее производство в их системе — очень выгодный, крупный, престижный заказ; отказались. Поняли, что можно идти по пути наименьшего сопротивления.
Раз зашла речь, отмечу, что именно через Тимо я познакомился с его односельчанином — президентом Урхо Кекконеном, который пришел на нашу выставку в Финляндии. В один из вечеров наша финская коллега Арми Ратия устроила у себя дома прием — отмечала свой день рождения. Приехал и Кекконен, с которым у Арми были добрые отношения. По традиции хозяйка предложила гостям сауну — где в результате оказались президент Финляндии, популярный финский актер, сын Арми и я. Все шло обычным путем, пока в сауне неожиданно не оказался оператор. В тот год Кекконен отмечал юбилей, 70-летие, и финское телевидение снимало что-то вроде сериала.
О том, что меня — практически голого — вместе с президентом Финляндии показали по ТВ, я узнал от нашего посла, который был крайне раздражен этим. Успокоился он только после того, как я сказал ему: «Да, голым — но в какой компании!»
А бутылка выглядит современно, правда? Вот вам характерная особенность промышленного дизайна: хороший — долговечен.
— Из невоплощенных работ какая ближе всего к сердцу?
— Как ни странно, город Тбилиси, район Дигоми. Я люблю Тбилиси, люблю Грузию, и меня там всегда любили. Отдыхать я любил в Пицунде — там был маленький дом отдыха на 25 человек, все привилегированные люди: Генрих Боровик, например, или Евгений Примаков. Держал дом отдыха Совмин Грузии. Кроме того, у ВНИИТЭ в Тбилиси был филиал. Приезжаю в этот филиал — узнаю, что в городе шум: проектируется новый район. Гляжу проект — вижу типичные многоэтажные здания, абсолютно противоречащие южному шарму Тбилиси. Говорю: «Так нельзя». Мне: «Проект уже утвердил Шеварднадзе» — в то время первый республиканский секретарь. Я: «Хорошо, я с ним поговорю», — хотя знаком с ним был только шапочно. А мне: «Нельзя с ним поговорить: он отдыхать уехал». Отдыхать так отдыхать, поехал и я — в Пицунду.
И тут оказалось, что на территории этого самого дома отдыха есть отдельное здание. А в нем — как раз апартаменты Шеварднадзе. Только поговорить с ним никак не получается, потому что вокруг охрана. Но это на суше. А Шеварднадзе очень любил заплывать далеко в море, и я тоже это любил. Охрана сидела на берегу. Я доплыл до него, начинаю рассказывать. Так три дня мы плавали — после чего он спросил, что я предлагаю. Я попросил у него две недели, за которые мы сможем запроектировать район — полностью отвечающий шарму, но с большими удобствами. Шеварднадзе согласился — и, вернувшись в Тбилиси, запретил все работы по проекту Дигоми.
Тут надо сказать, что к тому времени я был президентом Международного общества дизайна — в этом была заслуга не столько моя, сколько системы промышленного дизайна в СССР. Я предложил новую форму взаимодействия, так называемый проектный семинар под названием «Интердизайн»: 15 человек со всего мира и 15 специалистов страны-организатора — дизайнеры, архитекторы, художники — вместе работают над одной и той же проблемой в течение двух недель.
— Бросив свои проекты, контракты?
— Именно. Участие в «Интердизайнах» было делом очень престижным — для самых крупных талантов. Оплачивались только пребывание и кормежка. В начале 70-х, например, дизайнеры приехали в Минск — думать, как наладить перевозку хлеба с заводов в магазины: вы, наверное, помните, что он долгое время доставлялся в фургонах практически навалом — негигиенично, неэффективно. В 77-м «Интердизайн» провели в Харькове, тема — «Дизайн для инвалидов». В 1985-м — в Ереване, «Будущее часов». А в 1980-м за две недели мы срочно собрались в Тбилиси и сделали проект района Дигоми, который я показал Шеварднадзе. Он ему понравился. Проект утвердили, а Совмин Грузии издал постановление — в частности, на ВНИИТЭ возлагалось методическое руководство проектом.
Потом Шеварднадзе ушел на повышение в Москву, местные архитекторы надавили на новую власть и все угробили, поставили свои многоэтажки. Безумно жалко: Дигоми мог бы стать великолепным архитектурным памятником. Малоэтажная застройка, обязательный классический тбилисский дворик — на то же количество жителей и почти на той же площади.
— Как получилось, что человек из страны, где слово «дизайн» долго не могло приобрести права гражданства, стал президентом Международного совета обществ промышленного дизайна — ICSID?
— Наверное, сначала стоит рассказать, как я стал его вице-президентом. Был 1969 год — следующий после 1968-го, когда советские войска вошли в Прагу и мир на это отреагировал весьма жестко. СССР требовалась своего рода реабилитация перед мировым сообществом — на любых площадках. В Лондоне собиралась конференция ICSID, и меня послали туда с тем, чтобы я на выборах занял какой-либо заметный пост в этой международной организации. Надо сказать, что меня чаще не выпускали за границу — например, в Милан для того, чтобы сдавать проект того самого станка, поехал мой заместитель, а отвечать на вопросы начальства из серии «Ты что там в Италии натворил?» приходилось мне. С другой стороны, например, в конце 50-х меня, начальника, не пускали из Москвы в Ужгород, где находилось подчиненное мне опытное производство: первый отдел, занимавшийся безопасностью и режимом, посчитал, что в многонациональном Ужгороде я могу иметь нежелательные контакты с иностранцами. И тогда же, через ничтожно малое время меня отправили на две недели в Великобританию. А, допустим, моего непосредственного начальника Джермена Гвишиани в эту же поездку не пустили; а Гвишиани был зятем Алексея Косыгина... Логики не ищите.
Итак, 1969 год. Я приехал в Лондон и понял, что лучше всего баллотироваться на должность вице-президента ICSID. К тому времени я завел приятельские отношения почти со всеми заметными людьми в мировом промышленном дизайне. Вместе с тем я всерьез отнесся к предупреждению Жозин де Крессоньер, канадской коллеги и друга: «Юрий, лучше сними свою кандидатуру. Против тебя проголосуют все, и даже представители социалистических стран — да, за Прагу. Будет скандал». Но мне деваться было некуда. У меня — директива. Будь что будет, а самоотвод исключен; так я Жозин и сказал.
Вышло так, как она говорила: выступающие даже не называли мое имя в числе других претендентов на должность. Это сделали американцы — Генри Дрейфус, Джим Фултон и Артур Пулос. Их поддержали британцы, в том числе лорд Пол Райли. Меня внесли в списки и все же выбрали вице-президентом. К немалому моему удивлению.
А в 1977 году зарубежные коллеги предложили мне стать президентом ICSID. Я доложил об этом в международный отдел ЦК КПСС. Там долго думали. С одной стороны — не вполне благонадежный я. С другой — советский дизайнер во главе международного профессионального союза; заманчиво, престижно. К тому же явное признание заслуг: ВНИИТЭ, десять его филиалов по всей стране, успешно проведенный в Москве конгресс того же ICSID в 75-м... Мне дали добро, я дал согласие на участие в выборах. И оказался в одном списке претендентов... с Жозин. Когда это выяснилось, я тут же предложил удалить себя из списка. Тут, честно говоря, было не до международного отдела: дружба дороже. Жозин, однако, не позволила — сказала: «Пусть решат выборы».
Я выступал после кандидата из Польши — прекрасного дизайнера, но очень многословного оратора. Заготовленная программная речь, таким образом, не годилась. Пришлось сымпровизировать и ограничиться всего одним предложением: «Я профессиональный дизайнер и очень хороший человек». Говорил я по-английски, и very good man прозвучало двусмысленно — еще и как «очень хороший мужчина». Честное слово, я этого не хотел.
А тогда весь зал — двести делегатов, 57 стран — грохнул от смеха. Проголосовали за меня, а с Жозин мы так и остались добрыми друзьями.
Остается добавить, что, когда меня — уже президента ICSID — в очередной раз не пустили на заседание исполкома бюро в Париж, оттуда пришло гневное письмо, которое грозило политическими неприятностями нашей власти. С тех пор меня туда пускали безотказно. А потом вообще все изменилось.
— И на I Съезде народных депутатов СССР в 1989-м вы выступили против Горбачева — несмотря на то что именно при нем появился Союз дизайнеров СССР.
— Горбачев к этому никакого отношения не имел. Организация была неудачной — говорю как ее председатель. Мертворожденная контора: своих денег еще толком не было, государственных — уже не было. Ни один проект союза в жизнь не воплотился. Ни планировка Серебряного Бора, ни московский Дизайн-центр, ни собственный Дом дизайнеров — вроде Дома литераторов или Дома художников... А вот общество «Мемориал», которое мы вместе с другими творческими союзами предложили учредить в СССР, живет до сих пор! Предложением не ограничились: в самом начале мы предоставили «Мемориалу» валютный счет союза.
Интересная деталь. В 1989 году в Осаке мне вручили ключи от города и диплом «За выдающийся вклад в развитие дизайна в СССР и на международном уровне». Японцы — за развитие советского дизайна; приятно и утешительно, хоть и горько. После развала Советского Союза я понял, что делать мне тут нечего. Моя дочка получила приглашение работать в Великобритании — она была очень талантливым человеком, юристом,  и я поехал с ней. Жили за городом, я это очень люблю. Потом дочь умерла, и я вернулся.
— Работали в Британии?
— Практически нет. Ко времени отъезда мне было далеко за семьдесят, пора и честь знать. Нам многое удалось, еще больше — не получилось, по разным причинам; но главное, что нынешним молодым коллегам в России не приходится начинать на пустом месте. А сам я ни сейчас, ни раньше не гнался за славой, за патентами. К тому же патентование здесь — занятие муторное, поэтому у меня почти нет авторских свидетельств.
Несколько лет назад, правда, я запатентовал один проект — в России и Великобритании. Комбинация наручных часов и мобильного телефона. Ничего особенного.

Король дизайна-2

Король дизайна1

Король дизайна
Юрий Соловьев — о двух своих «Ленинах» и одном «Иосифе Сталине», о том, как Лаврентий Берия стал крестным отцом отечественного дизайна, о войне с главными конструкторами на суше и на море, о пассажирском вагоне с «человеческим лицом», а также о дружбе с детьми вождя всех народов — Василием и Светланой.


«Давайте жить красиво!» Эти слова вполне можно принять в качестве кредо Юрия Соловьева, создателя системы советского промышленного дизайна. По-настоящему красивую жизнь Соловьев мог найти где угодно, в любых ситуациях, коих за свои 93 года Юрий Борисович пережил очень много. А если найти не получалось — он мог нарисовать такую жизнь сам.
Одни характеризуют его как блестящего менеджера и авантюриста, человека властного, везучего и не по-советски предприимчивого. Для других же наследие Соловьева и через 20 лет после распада СССР становится поводом для яростных споров в профессиональной среде. Сам же Юрий Борисович предпочитает оставаться над схваткой, наблюдая за течением жизни с высоты знаменитого Дома на набережной.

— Вы ведь человек столичный, Юрий Борисович?

— Родился я в Костроме. Но через четыре года отец переехал в Москву — на учебу в Академию воздушного флота имени Жуковского. Позже он стал авиационным инженером, затем директором авиационного завода. Первая школа, которую я помню, была в Климентовском переулке — напротив церкви святого Климента. Там я учился до четвертого класса, потому что это была школа первой ступени. В какой-то момент меня захотели исключить: я был очень непослушным ребенком. В то время при школах были так называемые педологи, которых, к счастью, потом разогнали. Педологи выясняли, что представляет собой ребенок и может ли он дальше учиться. Делалось это путем наблюдений и с помощью опросов свидетелей. В результате меня чуть не отправили под Москву в так называемую лесную школу для непослушных. Там, кстати сказать, учились дети весьма знаменитых родителей — Фрунзе, например, и так далее. Но все же не отправили. А потом я учился в школе-семилетке в Лаврушинском переулке. Очень красивое здание, за дивными чугунными решетчатыми воротами. Сейчас ее, конечно, уже нет. Я там давно не был, но, наверное, такое престижное здание подо что-нибудь да приспособили.

— Самый любимый предмет?

— Наверное, все-таки рисование. И в школе, и — так или иначе — в вузах. Я учился в пяти высших учебных заведениях. Сначала, еще до войны, на художественном факультете Текстильного института. Не понравилось, ушел. Перешел в Архитектурный. Не понравилось, ушел. Поступил в Полиграфический на художественное отделение — началась война. Не сразу, но институт эвакуировали из Москвы.

— На фронт вас не взяли?

— Мне стыдно сказать, но нет. В Полиграфическом давали так называемую бронь, отсрочку от армии. Как и в эвакуированном в Казахстан Московском авиационном институте, куда я поступил после Полиграфического; в МАИ тоже проучился недолго. Потом я стал учиться в Бауманском, где опять-таки не завершил обучение. А окончил все же Полиграфический, с отличием.

Оттуда меня распределили в редакцию Оборонгиза. Там мне не понравилось: выпускали только один журнал, делать было абсолютно нечего. И в этот момент объявили набор в Высшую дипломатическую школу. Я получил от Оборонгиза блестящую характеристику и поступил туда в мае 1944 года. Контингент слушателей был серым — набор шел в основном из секретарей провинциальных райкомов, людей не слишком образованных. А в то время в СССР начали появляться трофейные фильмы — но тогда, в конце войны, их демонстрировали в основном по клубам на закрытых показах, куда с улицы было очень трудно попасть; в широкий советский кинопрокат они попали гораздо позже. Я пришел к директору — его фамилия Бушуев — и говорю ему: «Культурный уровень людей, учащихся в вашей школе, недостаточно высок. А работать им придется за границей. Им надо познакомиться с тем, что делается там. Давайте организуем цикл мероприятий — просмотр трофейных фильмов». Бушуев согласился. Так что я был у него на хорошем счету.
Поэтому Бушуев был удивлен не меньше меня, когда из Наркомата иностранных дел пришел приказ о моем отчислении из школы. «Ничего не понимаю, — сказал он, — у меня о вас самое хорошее мнение». Я пришел домой к Светлане Сталиной: «Света, выручай».

— Сюда же, в Дом на набережной, в девятый подъезд. Вероятно, не совсем с улицы?

— Совершенно не с нее. Так получилось, что в свое время я оказал услугу Василию Сталину. Он хотел устроить свою молодую жену и мою старинную приятельницу Галину Бурдонскую в тот самый Полиграфический институт — но такого права по закону она не имела: Галя окончила 8 классов, а в институт брали только после десятилетки. Приятель Василия порекомендовал меня как человека, который может помочь. Я поговорил с ректором, с которым был в наилучших отношениях, объяснил, для кого прошу. Конечно, для невестки Сталина все решилось сразу.

— Осталось лишь объяснить, почему сын Сталина нуждался в посредниках в таком относительно небольшом — для его возможностей, разумеется, — деле.

— Я тоже думал об этом. И понял вот что: если бы Василий позвонил ректору сам, то его просьба стала бы известна отцу сразу же. А он не хотел этого. Отношения сына и отца тогда были натянутыми. Впрочем, хорошими, насколько я помню, они не были никогда. Я познакомился сначала с ним, потом со Светланой. И могу сказать, что подружился с ними, хотя все говорили, что у Васи несносный характер; так, кстати, и было — вспыльчив ужасно…

И вот я прихожу к Свете, прошу выручить. Она позвонила заместителю наркома иностранных дел Деканозову — он ведал кадрами. Тот меня немедленно принял, мы беседовали час. В заключение Деканозов сказал: «Вы произвели на меня прекрасное впечатление. Но я не могу вас оставить в школе».

Я думаю, что какая-то девчонка, обиженная на меня, написала куда надо о том, что я поступил в дипломатическую школу для того, чтобы уехать за границу и там остаться. Они очень ревнивые — девчонки, уверен, что вы тоже об этом знаете…

Возвращаюсь к Светлане, у нее сидит Василий. Рассказываю о разговоре с Деканозовым и о его результате. Тут Василий говорит: «Пошли ты их туда-то и туда-то, поехали ко мне в дивизию». К тому времени полковник Сталин — еще полковник — командовал дивизией истребителей. Дислоцировались они в Литве близ Шяуляя. Василий позвонил в редакцию газеты «Сталинский сокол», где меня тут же приняли спецкором и направили в расположение дивизии.

Пробыл я там три месяца. А потом наступил ноябрь 1944 года. На праздники Василий решил поехать в Москву. Надо сказать, что в дивизии была проблема, даже две: Василий очень любил выпить, а пить было нечего. Как и везде. Мы пили «ликер шасси» — гидравлическая жидкость для самолетов, чистейший спирт с примесью глицерина.

— Во фронтовых воспоминаниях встречал, что вроде был какой-то способ отделять одно от другого.

— Наверное, это из области химии. Мы способ не знали и, как вся авиация, пили так. Некоторые не выдерживали и бежали во чисто поле. Я — выдерживал. И Василий тоже. Так вот, к празднику он где-то раздобыл большой молочный бидон с водкой. Поехали на машине в Вильнюс — у него был открытый «Роллс-Ройс», — а оттуда полетели на десантном «Дугласе» в Москву.

Дальше начались приключения. Был страшнейший туман, и летчик потерял ориентацию. Рыщем, рыщем, рыщем, рыщем — дороги нет. Я сижу рядом с кабиной и слышу, как Василий говорит летчику: «Давай по рельсам — возьми пониже, найди железную дорогу, куда-нибудь она нас приведет». Летчик спустился и нашел. Через полчаса говорит: «Горючее кончается, надо садиться на вынужденную». А куда садиться? Вообще неизвестно, где мы — может быть, здесь вообще немцы. В конце концов летчик выбрал площадку — как потом оказалось, это был школьный огород — и сел, как говорится, с приплюхом на брюхо, без шасси. Нас пятеро: Василий, его заместитель подполковник Горбатюк, старшина-грузин, который с нами летел до Москвы, а там домой в отпуск, летчик и я. Летчика оставили в кабине, а я отправился на разведку. Я был единственным одетым в цивильное, поэтому вызвался пойти. Узнать, собственно, не к немцам ли залетели с сыном Сталина на борту.

Смотрю — что-то вроде полустанка. Захожу внутрь — убогое помещение, несколько человек готовят стенную газету: «За Родину, за Сталина!». Слава тебе, Господи. А я был одет весьма пижонисто: хорошего сукна гимнастерка — естественно, без погон, галифе, пояс без эмблемы. И самое главное — совершенно пижонские сапоги на белой подошве.

— Откуда такие?

— Я купил их осенью 1941-го в комиссионке — тогда люди бежали из Москвы, и хорошие вещи можно было приобрести за бесценок. В этих сапогах я чуть позже поехал рыть противотанковые рвы на дальних подступах к Москве: трудовой фронт для всех, в первую очередь — для студентов с бронью. Кстати говоря, именно тогда я впервые в жизни стал начальником — студенческого трудового лагеря. Не знаю, за что меня назначили, — может быть, и за внешний вид… Рвы мы выкопали успешно, а немецкие танки с тем же успехом их обошли. Мы вернулись в Москву, я своими глазами видел ужас середины октября — тогда все думали, что столицу сдадут немцам. Затем эвакуация, потом возвращение… В общем, все военное время в этих сапогах проходил. И на полустанок в них вышел.

Меня спрашивают: «Откуда ты?» «Мы сели на вынужденную, — говорю я. — Где тут ближайшая воинская часть?» Вижу, окружают и собираются вязать. А я же не могу им сказать: «У меня там Сталин!» Собственно, и заблудились мы из-за того, что шли в режиме радиомолчания — могли обнаружить…

Все же пришлось сказать. Нашли, пришли — уже все вместе. А уже время праздновать 7 ноября. Василий говорит начальнику полустанка: «Пошли к тебе, у нас есть что выпить». Тот замялся, но делать нечего, пошли к нему. Дом полуразрушенный, убогий. Жена, дочка-школьница. Василий говорит: «Наша водка — твоя закуска». «У меня нет закуски». Василий — старшине: «Давай свой сухой паек на дорогу до дома разложим. Хозяйка, где тарелки?» «Нет у нас тарелок». Все разбито, разрушено, война прокатилась. И все это — в 400 километрах от Москвы. Хозяин дочке говорит: «Давай тетрадку». Разложили листочки бумаги, на них закуску. Так и отпраздновали.

— Как удалось создать дизайн-бюро сразу же после войны, когда, казалось бы, до технической эстетики никому нет дела?

— Началось все с того, что в конце войны я познакомился с одним жуликом, который принимал заказы на оформление московских магазинов — например, был такой новый магазин «Химические реактивы» на Маросейке — и распределял подряды мальчикам вроде меня. Мы работали, а львиную долю он брал себе. Вскоре мне это надоело, и отец посоветовал позвонить Коле Барыкову. Николай Всеволодович Барыков возглавлял танкостроительное управление в Наркомате среднего машиностроения и приятельствовал с отцом — соучеником по Академии Жуковского. В результате я пришел к заместителю наркома Павлу Михайловичу Зернову вот с какой идеей: «Вы — прославленная организация, с вами страна войну выиграла, а сидите в убогих кабинетах. Давайте жить красиво и оформим хотя бы министерский конференц-зал». Зернов ответил: «Я и в таком кабинете проживу. А в стране, которая выиграла войну, начались массовые пассажирские железнодорожные перевозки. Нужен новый пассажирский вагон. Можете создать его интерьер?» Я ответил: «Конечно, могу» — как будто всю свою 25-летнюю жизнь занимался вагонами. Зернов позвонил на завод имени Калинина. Вскоре меня пригласили заключить договор на художественное оформление пассажирского вагона.

— То есть в сухом остатке — в 1945 году можно было прийти практически с улицы в одно из мощнейших советских министерств и получить подряд? Без опыта, без того, что сейчас называют портфолио…

— Генерал Барыков был человеком очень авторитетным в военном мире. Да, его рекомендации было достаточно, чтобы меня пустили к заместителю наркома. Дальше — сам.

Договор был на очень большую сумму. Вскоре я сделал проект, он понравился Зернову и не понравился на заводе. В проекте самого дешевого вагона я сделал так называемые профилированные сиденья, чтобы сидеть и лежать было удобнее. Кроме того, я решил проблему верхней полки: в старых вагонах она опускалась, и белье надо было снимать в любом случае. А когда верхнему пассажиру надо было стелить белье, нижнему приходилось вставать. Я сделал так, чтобы полка поднималась — удерживая и белье, и все прочее. Соответственно, от завода потребовались другие крепления, кронштейны…

Наркому Малышеву показали два проекта интерьера — мой и собственно завода; был там такой Маскин, конструктор — он по существу повторил прежний вагон, только раскрасил его по-другому. Малышеву понравился мой вариант. Но перед тем, как принять решение, он распорядился: «А теперь сделайте макеты отсека-купе в натуральную величину».

— В переводе на русский — кустарь-одиночка против целого завода?

— Именно. Ну и как же мне, бедному человеку, быть? Они всем предприятием делают свой макет, а мне заказчики выделили денег и помещение на Лианозовском вагоностроительном. Крутись, как хочешь. Я мобилизовал всех своих знакомых, и мне удалось сделать макет. Там можно было сидеть, лежать, опускать-поднимать полки. Я впервые использовал для креплений полок алюминий — вместо прежней стали. По моему левому заказу крепления сделал автоинститут НАМИ. Макеты осмотрели два министра — Малышев и нарком путей сообщения Ковалев. Решили: «Делать только по Соловьеву». Много десятилетий эти вагоны выпускали — здесь и еще в ГДР.

Когда история с вагоном закончилась, я пришел к Зернову и говорю: «Павел Михайлович, люди с войны возвращаются. Они познакомились с уровнем жизни на Западе. Наша промышленность выпускает в виде ширпотреба черт-те что. Надо организовать ведомство, которое специально занималось бы улучшением этого дела». Он согласился: «Пишите докладную». Я написал. 31 декабря 1945 года появилось распоряжение об организации Архитектурно-художественного бюро — АХБ, начальник — я. Подписано заместителем председателя Совета народных комиссаров СССР, курировавшим отрасль, — Берия Л. П. Собственно, отсюда и началась история советского промышленного дизайна как государственной системы.

К слову, за новый вагон 32 человека получили Сталинскую премию I степени. Мне премию не дали: завод не написал представление, а Зернова к тому времени Берия взял на атомный проект. Так что для меня награда за вагон — знак «Почетный железнодорожник». Надо сказать, что меня вообще страшно не любили главные конструкторы.

— По совокупности или за что-то конкретное?

— Скорее первое: я всегда делал не то, что делали они. Единственный главный конструктор, который меня признал, — автор проекта флагмана Волжского речного пароходства, дизель-электрохода «Ленин». Дело было в начале 50-х. По техническому заданию на этом судне должно было быть 500 комфортабельных мест — это обязательно, менять нельзя. Главный конструктор завода «Красное Сормово» (тогда это был город Горький) профессор старой школы Вячеслав Михайлович Керичев запроектировал длину судна девяносто метров. Когда мы — я и мои коллеги — начали проектировать интерьеры, я понял, что на такой площади невозможно разместить с комфортом полтысячи человек. И я удлинил проект — аж до ста двадцати метров при пяти палубах. При этом длина судов советской постройки в то время не превышала 50 метров. Поразмыслив, Вячеслав Михайлович согласился со мной. Более того, он сам предложил, чтобы и другие чертежи «Красного Сормова» выходили в свет под двумя подписями — его и моей, конструктора и дизайнера (хотя такого слова в СССР еще не было). И, соответственно, с двумя печатями — завода и моего АХБ при Министерстве транспортного машиностроения. Уникальный случай.

— Куда более знаменитый тезка горьковского судна — атомный ледокол «Ленин» тоже пережил войну конструктора и бюро Соловьева?

— И еще какую. Атомоход запроектировали по морским законам военного времени. Одна уборная полагалась на пятьдесят человек. Я сказал, что в атомных реакторах не понимаю ничего, но помещения для команды и места общего пользования никуда не годятся. Люди на ледоколе работают до полугода, и то, что предложили конструкторы, — это невозможно. После чего запроектировал совмещенный санузел для каждых двух кают. Уборная, душ, все, что положено. Главный конструктор «Ленина» Василий Иванович Неганов возмутился и стал говорить, что мой проект превратил атомный ледокол «Ленин» в гальюноносец — гальюнами на флоте называют уборные. Но в результате вышло по-моему.

Схожая история была чуть раньше с первой советской атомной подводной лодкой. Ее конструкторы, прознав о существовании нашего бюро, обратились ко мне с вопросом: могу ли я спроектировать интерьер? Конечно же, могу, это мое любимое занятие — интерьеры подлодок… В помещении АХБ на набережной Максима Горького — а выбили мы его с большим трудом — пришлось выделить особую секретную комнату, и там мы занимались проектом и макетами. Я и мои коллеги специально попросили разрешения пожить на обычной подводной лодке — чтобы понять, как и что. Разрешение было получено, мы приехали на военную базу где-то в Эстонии и три дня прожили на подлодке.

Мне 93. Страшно в жизни — по-настоящему — мне было только два раза. Первый раз — когда по молодости спрыгнул на лыжах с трамплина на Воробьевых горах без подготовки. Второй — в этой самой подлодке. Я спал на верхней койке под вентиляционной трубой, пошевелиться там было невозможно. В кубрике, где должны были спать матросы атомной подводной лодки, были запланированы вот такие койки. Я решил сделать их подъемными, чтобы появилось больше простора, и мягкими. Задача была не из легких, потому что нужных отечественных материалов не существовало. Но в Москве на улице Куйбышева было что-то вроде ведомственной выставки под названием «Лучшие образцы ширпотреба» — специальный павильон Всесоюзной торговой палаты. Образцы — как правило, иностранные — можно было смотреть, трогать и покупать для организаций: может, удастся скопировать и внедрить в советской промышленности. Там я случайно и обнаружил мягкий, легкий, пушистый материал из Норвегии — никому на то время не известной марки «Поролон». Его я и запланировал для коек атомной подлодки. А в кают-компании обеденный стол легко превращался в операционный...

Очень люблю троллейбус, сделанный для завода в Энгельсе Саратовской области. Эту модель тоже очень долго не снимали с производства. Я сделал большие окна — раза в полтора больше, чем в образцах того времени: водителю — лучший обзор, а пассажир даже стоя не пропустит нужную улицу или табличку с номером дома. Горжусь тем, что дизайн-проект троллейбуса я целиком спроектировал сам, в свободное от работы время. И, кстати говоря, получил за него очень большие деньги — тогда, в конце 1940-х, одно время разрешалось совмещать частную деятельность (не в ущерб основной работе!) и собственно службу. Правда, потом эту лазейку прикрыли.

— Свою машину — первый «Крайслер» в Советском Союзе — вы купили за этот гонорар?

— Ничего особенного, «Крайслер» как «Крайслер». И купил я его еще даже до истории с вагоном. Просто я всегда очень любил машины, с самого детства. Делал, как и многие мальчишки, гоночные модели — и, соответственно, изучал прототипы, насколько это было возможно в довоенной Москве. Например, про Михаила Тухачевского, который заезжал к моему дяде — директору оборонного завода, — я помню только, что он был красивый, умный и что приезжал на итальянской «Ланче».

Как-то в начале 1930-х я шел мимо известного здания на Лубянке — лет мне было около двенадцати — и заметил у главного входа очень красивый автомобиль. Новенький спортивный «Корд», американский, такой фирмы давно нет. Я немедленно стал зарисовывать его и вскоре оказался в этом самом здании. Выяснилось, что «Корд» принадлежит начальнику ОГПУ Менжинскому. Меня отпустили только после долгого разбирательства — что я автомоделист, а не пособник террористов. Закончиться могло чем угодно: мою мать в 1932 году уже арестовывали, пусть и ненадолго.

Так что ничего удивительного не было в том, что, когда я повзрослел, мне очень захотелось приобрести машину. И в конце войны я узнал, что в Москве есть неходячий «Крайслер». Эта машина раньше принадлежала президенту Чехословакии Бенешу. Тот подарил ее нашему военному представителю. «Крайслер» приехал в Москву и стоял у хозяина во дворе. На нем почти не ездили, машина пришла в упадок. Денег у меня еще не было. Прошу простить за подробности, но у жены был набор шкурок для шубки. Она сдала их в комиссионный, и мы купили эту машину. Потом я привел ее в порядок. Эта была самая шикарная машина в Москве. Верх у нее открывался нажатием кнопки… ну и так далее, всех починок и усовершенствований не помню.

Не знаю, был бы мною доволен конструктор этого «Крайслера». Подозреваю, что ему бы понравилась моя работа в отличие от советских коллег. В моем архиве есть очень показательная фотография. На капитанском мостике первого парохода, интерьеры которого я проектировал, — флагмана Днепровского пароходства «Иосиф Сталин» — я стою с главным инженером и главным конструктором. По физиономии инженера видно, как он счастлив. По лицу конструктора — как он меня ненавидит.

http://www.itogi.ru/arts-spetzproekt/2013/20/190033.html