АРТЮШЕНКО ОЛЕГ (artyushenkooleg) wrote,
АРТЮШЕНКО ОЛЕГ
artyushenkooleg

Эра социальной трансформации. ЧАСТЬ-4.

Школа как центр общества

Знание стало ключевым ресурсом, определяющим как военную, так и экономическую мощь нации. И это знание может быть приобретено только через обучение. Знание не "привязано" к какой-то одной стране — оно портативно: знание может быть создано везде где угодно, быстро и дешево. Наконец, знание по определению изменчиво. Знание как ключевой ресурс фундаментальным образом отличается от традиционных ключевых ресурсов экономики — земли, труда и даже капитала.

То, что знание стало ключевым ресурсом, означает существование мировой экономики, а также то, что мировая экономика — более, чем национальная экономика — находится под контролем. Каждая страна, каждая отрасль и каждый бизнес окажутся во все более конкурентном окружении. Каждая страна, каждая отрасль и каждый бизнес должны будут в своих решениях предусматривать свою конкурентную позицию в мировой экономике и конкурентоспособность своей компетенции в знании.

Общий политический курс и частные политики в каждой стране по-прежнему сосредоточены на внутренних вопросах. Лишь немногие (если вообще найдутся такие) политики, журналисты или государственные служащие обращают внимание на то, что происходит за пределами их собственной страны, при обсуждении нововведений — таких, как налоги, регулирование бизнеса или социальные траты. Так происходит даже в Германии — самой экспортно-ориентированной и зависящей от экспорта крупной стране Европы. Почти никто на Западе в 1990 году не задавался вопросом, чем обернутся для конкурентоспособности Германии необузданные траты ее правительства на Востоке.

Однако дальше это не будет работать. Каждой стране и каждой отрасли придется принять тот факт, что первостепенный вопрос — это не вопрос "Является ли некая мера желательной?", но "Каким будет воздействие[некой меры]на конкурентное положение страны или отрасли в мировой экономике?". Нам необходимо разработать в политике нечто аналогичное "декларации о влиянии на окружающую среду", которая сейчас требуется в США для любого правительственного действия, которое может повлиять на качество окружающей среды: нам нужна "декларация о воздействии на конкурентоспособность". Влияние на чье-то конкурентное положение в мировой экономике не обязательно должно стать определяющим фактором в принятии решений. Однако принимать решение, не рассмотрев этот аспект, стало просто безответственно.

В целом, тот факт, что знание стало ключевым ресурсом, означает, что позиция страны в мировой экономике будет во все большей степени определять ее внутреннее процветание. С 1950 года способность страны улучшать свои позиции в мировой экономике оставалась главным и, пожалуй, единственным фактором, определяющим ее успехи во внутренней экономике. Монетарная и фискальная политики при этом оставались — на радость или, по большей части, на беду — практически безотносительны к происходящему (с единственным исключением, касающимся правительственной политики создания инфляции, которая очень быстро подрывает как конкурентную позицию страны в мировой экономике, так и ее внутреннюю стабильность и способность к росту).

Первенство международных дел — давнее политическое предписание, берущее свое начало в европейской политике XVII века. После Второй мировой войны это правило было воспринято и американской политикой, хотя неохотно и только на случаи крайней необходимости. Оно всегда подразумевало, что военной безопасности отдается преимущество над внутренней политикой, и весьма похоже, что и дальше оно будет означать то же самое, идет ли речь о "холодной войне" или нет. Однако первенство международных дел приобретает теперь новое измерение: то, что конкурентное положение страны в мировой экономике — и это касается отдельной отрасли и организации — должно стать первейшим, на что обращается внимание во внутренней политике и внутренних стратегиях. Это остается справедливым и для страны, которая лишь в малой степени вовлечена в мировую экономику (если еще останутся такие), и для бизнеса, который лишь в малой степени вовлечен в мировую экономику, и для университета, который рассматривает себя как полностью внутреннее учреждение. Знание не знает границ. Нет внутреннего знания и знания международного. Есть только Знание . И по мере того, как знание становится ключевым ресурсом, остается только мировая экономика, даже если отдельная организация в ее повседневной деятельности продолжает оперировать в пределах национального, регионального или даже локального окружения.

Как может функционировать правительство?

Социальные задачи все больше выполняются отдельными организациями, каждая из которых и была создана для выполнения одной и только одной социальной задачи, будь то образование, здравоохранение или уборка улиц. Общество, таким образом, быстро становится плюралистическим, но наши социальные и политические теории все еще предполагают, что не существует других центров власти кроме правительства. Разрушение или, по крайней мере, воздаяние должного бессилию всех других властных центров было толчком западной истории и западной политики на 500 лет, с XIV века и впредь. Эта "кампания" достигла кульминации в XVIII и XIX веках, когда те ранние институты, которым удалось выжить — например, университеты и церкви, — стали государственными органами, а их функционеры — государственными служащими (исключение составили только Соединенные Штаты). Однако затем, начиная с середины XIX века, возникли новые центры, первым из которых стало современное предприятие бизнеса, появившееся около 1870 года. И с тех пор новые организации появляются на свет одна за другой.

Новые институты общества организаций — профессиональные союзы, современная больница, мега-церковь, исследовательский университет — не имеют интересов в общественной власти. Они не хотят быть "правительствами". Однако они требуют — и в самом деле нуждаются в — автономии в том, что касается их непосредственных функций. Даже в разгар сталинизма менеджеры важнейших промышленных предприятий оставались в значительной степени хозяевами на своих предприятиях, а отдельные отрасли были в значительной степени автономны. Так же обстояли дела с университетами, исследовательскими лабораториями, военными.

Во вчерашнем "плюрализме" — в обществах, в которых контроль был разделен между разными институтами, (в феодальной Европе в средние века и в Японии времен Идо, в XVII и XVIII столетиях) — плюралистические организации пытались контролировать все, что бы ни происходило в их сообществах. Во всяком случае, они пытались предотвратить влияние любой другой организации на любой из аспектов жизни или на любой институт в пределах своих владений. Однако в обществе организаций каждый из новых институтов занимается только своими собственными задачами и миссией, не претендуя на власть над чем бы то ни было еще. Однако это также не означает ответственности за всё остальное. Кто же тогда побеспокоится об общей пользе, об общем добре?

Это всегда составляло центральную проблему плюрализма, и ранний плюрализм не разрешил ее: проблема остается, хотя в новом виде. До сих пор она рассматривалась как налагающая ограничения на социальные институты — не позволяя им, следуя своей миссии, функции или интересу, делать чего-то, что покушалось бы на общественное владение или нарушало бы общественную политику. Все антидискриминационные законы — затрагивающие различия по признаку расы, пола, возраста, образовательного уровня, состояния здоровья и так далее, — которые особенно распространились в США в последние 40 лет, запрещают социально нежелательное поведение. Однако мы во все большей степени поднимаем вопрос социальной ответственности социальных институтов: что эти институты должны делать — в дополнение к исполнению своих прямых функций — для содействия общественному добру? А ведь это является требованием — хотя никто, кажется, не осознает его сущности — возврата к старому плюрализму, плюрализму феодализма: это требование, чтобы частные руки приняли общественную власть.

Это может представлять серьезную угрозу новым организациям, как предельно ясно показывает пример школ в США. Одной из важнейших причин устойчивого снижения способности школ выполнять свои прямые функции — то есть обучать детей элементарным навыкам знания, — конечно же, является то, что с 1950-х годов Соединенные Штаты стали все больше превращать школу в проводника социальных политик всех сортов: устранение расового неравенства, дискриминации в отношении всех других видов меньшинств, включая инвалидов, и так далее. Действительно ли нам удалось достичь какого-то прогресса в смягчении социальных недугов, остается в высшей степени спорным: пока что школы не подтвердили своей особой эффективности в качестве инструментов для социальных реформ. Однако превращение школы в орган социальных политик, без всякого сомнения, значительно подорвало ее способность достойно делать свое дело.

У нового плюрализма — новая проблема: как поддерживать способность новых институтов выполнять свои задачи и одновременно поддерживать сплоченность общества. Это делает возникновение сильного и действенного социального сектора вдвойне важным. И это дополнительная причина, почему социальный сектор будет становиться все более решающим для "общества знания" в плане если не его сплоченности, то отдачи.

Среди новых организаций, которые мы рассматриваем здесь, первым 120 лет назад возникло предприятие бизнеса. Потому вполне естественным был тот факт, что проблема появляющегося общества организаций вначале представлялась проблемой отношений правительства и бизнеса. Также вполне естественным было и то, что новые интересы первоначально виделись как экономические интересы.

Первая попытка вплотную заняться политикой возникающего общества организаций была посему нацелена на то, чтобы заставить экономические интересы служить политическому процессу. Первым, кто стал добиваться этой цели, был американец Марк Ханна (Mark Hanna), реставратор Республиканской партии в 1890-х гг. и во многих отношениях отец-основатель американской политики XX века. Его определение политики как динамического неравновесия между главными экономическими интересами — фермеров, бизнеса и труда — составляло основание американской политики вплоть до Второй мировой войны. По факту, Франклин Д. Рузвельт реставрировал Демократическую партию, переформулировав определение Ханна. Основная политическая позиция этой философии очевидна из заголовка наиболее влиятельной политической книги, написанной Гарольдом Д. Лассуэллом (Harold D. Lasswell ) в 1936 году, в годы "Нового курса" (New Deal), — "Политика: кто получает что, когда, как" (Politics: Who Gets >What, When, How).

Марк Ханна в 1896 году очень хорошо знал, что существует достаточно интересов помимо экономических. Для него было так же очевидно, как и для Рузвельта 40 лет спустя, что экономические интересы должны быть использованы для интеграции всех других интересов. Это остается допущением, как правило, лежащим в основе анализа американской политики — и фактически политики всех развитых стран. Однако это допущение более не является таким уж безусловным. В основе формулы Ханна лежит преставление о земле, труде и капитале как о существующих ресурсах, но знание — новый ресурс экономических достижений — само по себе не является экономическим феноменом.

Оно не может быть куплено или продано. Плоды знания — такие, как доход с патента — могут быть куплены или проданы, но знание, которое легло в основу этого патента, не может быть передано ни за какие деньги. Не важно, сколь много готов заплатить нейрохирургу страдающий пациент — тот не может продать и, конечно же, передать ему знание, лежащее в основе его доходов и способности выполнять свои обязанности. Приобретение знание имеет стоимость, как и приобретение чего бы то ни было другого, но приобретение знания не имеет цены.

Посему экономические интересы более не могут интегрировать все иные интересы. Как только знание превратилось в ключевой экономический ресурс, интеграция интересов — и вместе с ней объединение плюрализма современного образа правления — стала утрачиваться. Во все возрастающей степени неэкономические интересы становятся новым плюрализмом — специальными интересами, единичными организациями и так далее. Во все возрастающей степени политика — это не "кто получает что, когда, как", но ценности, каждая из которых рассматривается как абсолютная. Политика — это право на жизнь эмбриона в утробе матери против права женщины контролировать свое собственное тело и, соответственно, ее права на аборт. Это окружающая среда. Это достижение равенства для групп, причисленных к угнетаемым и дискриминируемым. И ни одна из этих проблем не является экономической — все они, в принципе, моральны.

С экономическими интересами возможны компромиссы (в чем и заключается вся сила политики, основывающейся на экономических интересах). "Полбуханки — тоже хлеб" — весьма многозначительное выражение. Однако половина младенца, как в библейской истории о суде царя Соломона, это не половина ребенка. Здесь компромисс невозможен. А для защитников окружающей среды половина вымирающих видов — это уже исчезнувшие виды.

Все это серьезно обостряет кризис современного образа правления. Газеты и комментаторы по-прежнему склоняются к тому, чтобы в экономических терминах рапортовать о том, что происходит в Вашингтоне, Лондоне, Бонне или Токио. Однако все больше и больше лоббистов, определяющих правительственные законы и правительственные действия, перестают быть лоббистами экономических интересов. Они сражаются за или против мер, которые они — а также те, кто им платит, — считают моральными, духовными, культурными. И каждая из этих новых моральных проблем, представленная новой организацией, претендует на то, чтобы быть абсолютной. Разделение их "буханки" — не компромисс: это измена.

Таким образом, в обществе организаций нет ни одной интегрирующей силы, которая стягивает отдельные организации в общество, а сообщество — в коалицию. Традиционные партии — возможно, наиболее удачные политические творения XIX столетия — более не в состоянии объединять расходящиеся точки зрения и группы в совместной гонке за властью. Они скорее превратились в поля сражений между группами, каждая из которых сражается за абсолютную победу и не удовлетворяется ничем иным, кроме полной капитуляции врага.

Потребность в социальных и политических инновациях

Двадцать первое столетие, по крайней мере в его первые декады, без сомнения, увидит продолжение социальных, экономических и политических беспорядков и вызовов. То, что я назвал "эрой социальной трансформации", еще не завершилось. Вызовы, которые маячат впереди, могут оказаться более серьезными и более устрашающими, чем те, что были созданы уже произошедшими социальными преобразованиями — социальными трансформациями ХХ века.

Однако у нас не будет даже единого шанса разрешить эти новые, неясно вырисовывающиеся, проблемы завтрашнего дня, если мы сначала не обратимся к вызовам, предложенным теми обстоятельствами, которые являются уже свершившимися фактами, — обстоятельствах, которые мы обсуждали в первых разделах этого очерка. Это приоритетные задачи. Только если взяться за них, можем мы надеяться достичь в демократических развитых странах свободного рынка социальной сплоченности, экономической мощи и правительственных способностей, необходимых для работы с новыми вызовами. Первоочередным делом для всех — для социологов, специалистов политических наук и экономистов; для занятых в сфере образования; для руководителей бизнеса, политиков и лидеров "неприбыльных групп"; для представителей всех слоев общества, будь они родителями, служащими, просто гражданами — является работа над этими приоритетными задачами, хотя лишь для немногих из них мы до сей поры имели прецеденты, не говоря уж об апробированных решениях.

· Нам придется до конца продумать идею образования — его цели, его ценности, его содержание. Нам придется научиться определять качество образования и его продуктивность, чтобы быть способными измерять и то, и другое и управлять ими.

· Нам нужна систематическая работа над качеством знания и его продуктивностью — остающимися все еще даже не определенными. Способность выполнять свои задачи, если не выживание, любой организации в "обществе знания" будет становиться все более зависимой от этих двух факторов. Но то же самое будет происходить и со способностью выполнять задачи, если не с выживанием, любого человека в "обществе знания". А какую ответственность несет знание? Каковы зоны ответственности "работника знания" и особенно человека, обладающего узко специализированным знанием?

· Во все возрастающей степени политика каждой страны — и в особенности любой развитой страны — должна будет отдавать первенство конкурентному положению своей страны во все более конкурентной мировой экономике. Любая предлагаемая внутренняя политика будет нуждаться в форме, ориентированной на совершенствование этой позиции или, по крайней мере, на уменьшение неблагоприятных воздействий на нее. То же остается справедливым для политик и стратегий любого национального института, будь то местное самоуправление, бизнес, университет или больница.

· Однако затем нам также придется развивать экономическую теорию, соответствующую состоянию мировой экономики, когда знание стало ключевым экономическим ресурсом и доминирующим, если не единственным, источником сравнительного преимущества.

· Мы начинаем понимать новый интегрирующий механизм — организацию. Но нам еще нужно думать и думать, как сбалансировать два явно противоречащих друг другу требования. Организации должны компетентно выполнять те единственные социальные функции, ради которых они и существуют: школа должна учить, больница — лечить, а бизнес — производить товары, услуги или капитал, чтобы предусмотреть будущие риски. Они могут делать это, только если они целеустремленно сконцентрированы на своей социальной миссии. Однако существует также потребность общества в том, чтобы эти организации взяли на себя социальную ответственность — работать над проблемами и вызовами сообщества. Все вместе эти организации и есть сообщество. Появление сильного, независимого, жизнеспособного социального сектора — не общественного и не частного — является, таким образом, главной необходимостью общества организаций. Однако самого по себе этого еще не достаточно: организации как общественного, так и социального секторов должны разделить работу с социальным сектором.

· Вопросы функций правительства и его функционирования должны стать центральными для политической мысли и политического действия. Мега-государство, которому потакало это столетие, не проявило себя ни в тоталитарной, ни в демократической версии. Оно не выполнило ни одного из своих обещаний. Правительство противоборствующих лоббистов тоже не является ни особенно эффективным, ни особенно привлекательным — по факту, это паралич. При этом эффективное правление никогда не было нужно более, чем в нашем остро конкурирующем и быстро меняющемся мире, в котором угрозы, созданные загрязнением физического окружения, сопоставимы только с угрозами всемирного загрязнения вооружением. А у нас нет даже начал политической теории или политических институтов, необходимых для эффективного правления в обществе организаций, основанном на знании.

Если двадцатый век был веком социальных трансформаций, двадцать первому веку нужно стать веком социальных и политических инноваций, чья природа не может быть ясна нам сейчас так, как очевидна их необходимость.

http://www.archipelag.ru/geoeconomics/osnovi/leader/transformation/

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments